Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 36

— Фрау Кесслер?

— Да.

— Я из профсоюзной кассы. От товарищей Отто.

Ложь вышла плохо. В грязных брюках, с разбитой ладонью и заводским велосипедом у калитки я походил на кого угодно, только не на профсоюзного служащего.

Она посмотрела на конверт, потом снова на меня.

— Председатель профкома живёт через два дома, — устало сказала она. — Он пришёл вместе с полицией.

— Тогда я не из профсоюза.

— Это я уже поняла.

Она могла закрыть дверь, но вместо этого отступила в прихожую.

— Входите. Соседкам сегодня и без вас хватит работы языком.

На кухне было накрыто на двоих. Картофель в кастрюле давно перестал парить, на сковороде застыл жир. Возле одной тарелки лежала жестяная коробка для завтрака, помятая по углам. Личные вещи Кесслера успели принести раньше меня.

Я оставил конверт с одними деньгами, вытащив записку с адресом укрытия, ей она теперь ни к чему. Марта Кесслер села напротив, заглянула в конверт и сложила руки на столе.

— От кого деньги?

— От людей, которым помогал ваш муж, — больше я не смог ничего придумать, да и не надо такое ни ей, ни мне.

— Имена есть у этих людей?

— Не могу сказать. Извините.

Она кивнула без удивления. Значит, о второй жизни Отто не знала подробностей, но само её присутствие в доме почувствовала давно.

— Его убили из-за этих людей?

Ответить «не знаю» было бы гораздо безопаснее, только я сам устал от безопасных ответов.

— Да.

Марта закрыла глаза. Ненадолго — только на один вдох.

— Они сказали, это был несчастный случай. Не застегнул карабин, нарушил инструкцию. Отто проверял за мной оконные шпингалеты перед каждой грозой. Дважды проверял. А свой карабин застегнуть, выходит, забыл, — я вижу, что она не поверила словам бывших передо мной коллег с работы.

Марта встала, поправила крышку на остывшей кастрюле и снова села. Руки ищут привычную работу, но на кухне всё уже сделано.

— Вчера вечером он спросил, хватит ли мне одной его пенсии, — сказала Марта. — За тридцать четыре года ни разу не спрашивал. Я ещё рассердилась, что за странные разговоры прямо перед сном. Потом он достал страховой полис и положил поверх белья, чтобы я нашла. Значит, что-то он все-таки знал.

— Догадывался, — сказал я.

— Отто не тревожил меня догадками, — просто ответила женщина.

Я показал на конверт на столе.

— Там деньги. Это не компенсация. Просто деньги на первое время.

— Я понимаю разницу.

Она не стала считать. Открыла жестяную коробку, вынула завёрнутые в пергамент бутерброды и положила конверт внутрь. Один бутерброд был с сыром, второй с колбасой. Обычный завтрак человека, собиравшегося вернуться домой к обеду.

— Хоть кто-нибудь успел? — спросила она.

— Двое, — я помолчал, прежде, чем ответить.

— Отто знал?

— Не знаю. Но то, что он держал, не досталось им.

Она провела большим пальцем по краю коробки и защёлкнула крышку.

За окном опустился шлагбаум. Вскоре прошёл товарный состав — медленно, вагон за вагоном. Стёкла в буфете мелко задребезжали. Марта неподвижно слушала колёса, пока последний вагон не скрылся за домами.

— В заключении напишут, что он сам виноват, — сказала она. — У них уже всё готово. Если вы действительно от его товарищей, сделайте хотя бы это, не дайте им оставить такую бумагу детям.

— Я постараюсь.

Она посмотрела прямо на меня.

— Нет. Вы скажите — сделаете или нет?

— Сделаю.

Это было первое обещание за шестнадцатое апреля, для которого у меня нет никакого плана.

До этого утра молчание отделяло советскую линию от чужой картотеки и тем самым её защищало. После смерти Кесслера то же молчание отделяет случайную смерть по неосторожности, которое на самом деле просто убийство, от настоящего расследования. Правило, переставшее защищать людей, начинало теперь защищать только само себя.

Конец света оказался завораживающим: комета стала туманностью, и Земля погрузилась в вечную зиму. Цивилизация умирает. Остался только огонь, страх и снег.

https://author.today/work/617952

Глава 13

От Кесслеров поэтому еду не к техблоку, где меня ждет один несостоявшийся убийца.

Обещание, данное мной Марте, никак не исполняется велосипедом, деньгами или ещё одной удачной уловкой. Чтобы из заключения исчезло «нарушил инструкцию», обязательно требуется человек, имеющий право положить на полицейский акт другую папку — потолще и с нужным грифом.

Подходящего человека я видел вчера у проходной советской колонии, у него было худое лицо и усталые глаза. Еще между нами случилось короткое касание локтя, которым одни профессионалы предупреждают других, что узнали их в толпе.

— Мне нужен гауптман Лоренц, — говорю себе я, отъехав от дома Марты Кесслер.

В старом деле его фамилия встречалась часто и всегда сбоку — запросил, возражал, не согласовал, настаивал на дополнительной проверке. Такими глаголами в бумагах обычно обозначают людей, мешающих начальству слишком быстро принимать удобные решения и легко ошибаться. Поэтому такие люди не радуют начальство и сами не делают карьеру.

Потом подписи Лоренца в деле исчезли, неудобного служаку, примерно такого же принципиального, как я сам в прошлой жизни, задвинули подальше. Что-то не мешал неудобными вопросами слишком вялотекущему расследованию. Что с ним тогда стало, я не знал и особенно не интересовался.

«Но вот теперь он мне нужен. Больше из МГБ я не знаю никого лично, — хорошо понимаю я безальтернативность своего выбора. — Его тоже не слишком знаю, но помню все его правильные требования к моему и своему начальству».

До Дрездена можно крутить пятнадцать километров, но плечо снова настойчиво горит под повязкой, а ноги при каждом подъёме отзываются на вчерашние и сегодняшние долги. Придется ехать поездом, но велосипед нужно куда-то девать. Я оставляю заводской велосипед в станционной кладовой. Здешняя приёмщица, круглая женщина в вязаном жилете, вешает на руль жестяной номерок и выдаёт мне его полного близнеца за десять пфеннигов.

— До десяти вечера, — говорит она. — После десяти ещё десять пфеннигов. И если ваш красавец потечёт маслом на чужие велосипеды, будете сами вытирать.

Тонкий намек на то, что выглядит мой спаситель здорово потрепанным и заметно уставшим, да еще весь в свежей грязи. Рядом в решётчатом загоне стоят десятки таких же красавцев, дамские, рабочие, детские, один с привязанными к раме граблями. Чужие воскресенья на неблизких от станции дачах и садовых участках терпеливо ждут своих хозяев.

В кассе женщина передо мной покупает билет до Каменца и одновременно доказывает кассирше, что пятилетнего ребёнка нельзя считать полноценным пассажиром, если он всю дорогу сидит у неё на коленях. Ребёнок тем временем вкусно облизывает латунную решётку окошка. Очередь совсем как дома, в СССР, только тише на полголоса, ведь у нас в кассах ругаются сразу со всей страной, здесь — строго с кассиршей и строго по тарифу. За спиной двое немецких солдат спорят, успеют ли они к вечерней поверке, если поедут еще куда-то дальше в гости, передают друг другу свёрток с домашними котлетами, из которого пахнет луком на весь зал.

Поезд приходит из Гёрлица набитым. Я стою в тамбуре между корзиной с живой курицей и молодым отцом, держащим спящего мальчика. Курица время от времени активно возмущается устройством немецких железных дорог, зато отец качается вместе с вагоном, не просыпаясь сам и не будя сына. За дверью купе кто-то настраивает переносной приёмник на спортивную передачу. Каждый гол встречают три вагона сразу — сначала дальний крик, потом ближний, потом запоздалое ругательство человека, которому результат матча вообще не нравится.

Контролёр прокалывает мой билет фигурным компостером и задерживает взгляд на грязных брюках.

— С воскресной смены? — интересует его.

— Можно сказать и так, — улыбаюсь я, подумав о своем.