Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 34

Я попятился от изгороди, обогнул сарай и пролез в сад Гизеке через знакомую дыру. Сухая ветка треснула под коленом. Кайзер, лежавший у крыльца, вскинул голову, втянул носом воздух, но даже не залаял, явно меня признал. Хозяин заметил меня секундой позже, половик застыл у него в руках.

— Вы опять? — сказал он. — Функе велел вам лежать. Я слышал собственными ушами.

— Потом отругаете. Видите человека у телефонного шкафа?

Гизеке покосился через забор.

— Который вроде работает?

— Именно вроде. Ни сумки, ни кабеля. И на дом Хофмана смотрит чаще, чем на шкаф.

Гизеке положил половик на перила. Лицо его стало тяжёлым и даже довольным, этот мир наконец предложил ему неисправность по старой специальности.

— Почта по воскресеньям, прямо на дом приносят, да еще через дыру в кустах, — пробормотал он. — Вот, значит, до чего дошёл прогресс.

— Мне нужно, чтобы он постоял здесь ещё минут десять. Только без драки, одними словами, — попросил я.

— Молодой человек, — сказал Гизеке с достоинством, — у меня всего одна нога. Я уже лет двадцать начинаю и заканчиваю драки исключительно словами. В конце концов, у меня есть Кайзер.

Он свистнул Кайзеру, открыл калитку и вышел на улицу, стуча протезом. Я пока остался стоять за сиренью.

— Эй, мастер! — гаркнул Гизеке.

Человек повернулся к нему лицом, когда до него Хофману оставалось шагов сорок.

— Вы мне? — удивленно спросил наблюдатель.

— А кому же ещё? Шкаф наш вскрыли — покажите наряд на работу!

— Проверка линии. Не мешайте работать, — довольно невозмутимо и уверенно ответил псевдоработник.

— Работать? У фрау Кунце телефон трещит с Рождества, у меня звонок пропадает каждый дождь, а вы битый час крутите одну отвёртку и всё никак не попадёте в первый винт! Показывайте удостоверение, хватит тут дурака валять!

На соседнем крыльце появилась женщина в переднике. Через дорогу отодвинулась занавеска. Кайзер сел перед человеком и поднял морду, очень спокойно и без рыка, но уходить теперь предстояло через него. Ремонтник взглянул на него и явно загрустил, просто послать наглого старика становилось затруднительно.

Наружник сказал что-то тихое. Гизеке не поддался на его слова, ответил так, что услышала вся улица:

— Ирма! Позвони обермейстеру Бёме. Скажи, тут какой-то неизвестный вскрыл государственную связь и отказывается назвать себя!

Сработано было шире, чем я просил, зато надёжно, теперь прикидываться неизвестным работником при телефонном шкафе наблюдателю стало сложно. Человек у шкафа достал из внутреннего кармана бумажник. Гизеке принялся изучать удостоверение, держа его на вытянутой руке и громко читая каждую строчку. От «Вартбурга» отделился короткий дымок, водитель завёл мотор.

«Серьезная контора, даже здешнее удостоверение приготовили к акции. Впрочем, время у них было, там тоже умные люди работают».

Хофман даже не обернулся на крик, только шаг его стал чуть короче. Он уже понял, что представление устроили именно для него.

Я ушёл огородами, перелез низкую стенку кладбища и двинулся вдоль могил, прикрытый живой изгородью. У поворота к кирхе Хофман на несколько секунд исчез от машины за каменной оградой. Этого мне хватало, чтобы оказаться совсем близко с ним.

Я вышел им кустов рядом, не глядя на него, оценивая свой запас невидимости.

— Не поворачивайте головы, за вами двое. Один у шкафа, второй в серой машине.

— Я заметил эту машину ещё вчера, — ответил он так же тихо. — Вы поздно появились.

— Знаю. Давайте в кирху. Через главный вход.

— Я шёл не туда, — попробовал поспорить со мной Хофман.

— Теперь идете туда.

Мы сделали вместе еще четыре шага. Потом я отстал и свернул между памятниками, Хофман продолжил один.

В кирхе заканчивается служба. Орган держит последний низкий аккорд, створки главного входа уже распахнули, на ступенях показались первые прихожане. Среди тёмных пальто белеют платья девочек-конфирманток, апрель в республике был месяцем двойного урожая. Когда кирха и государство делили детей по воскресеньям — одним конфирмация, другим Jungpioniere, когда осторожные родители молча платили за оба комплекта фотографий. Хофман поднялся им навстречу. Водитель «Вартбурга» увидел, как он вошёл в кирху, поэтому тут же подкатил ближе к площади. Теперь ему одному приходится следить сразу за дверями, толпой и зеркалами машины.

Пока Гизеке и его пес все еще контролируют второго шпиона, не давая ему рвануть на помощь подельнику.

Я обогнул апсиду. За старой липой в кладбищенской стене видна калитка, запертая только для тех, кто не знает, что ее надо приподнять и дернуть. В прежней жизни я видел её на схеме церковного участка. На месте схема оказалась абсолютно точной — редкая любезность со стороны архивов.

Пастор Барт стоит в ризнице, снимая облачение, рядом ждет Хофман. Судя по тому, как они молчат, объяснений между ними требовалось немного.

— У главного входа машина, — сказал я, закрывая дверь. — Второй человек задержан у вашего дома, но ненадолго. Нужен выход через сад.

Барт посмотрел на мою грязную одежду, на рукав, который я прижимал к левому боку, затем на Хофмана.

— У Функе задняя калитка открыта, — сказал он. — Он после службы пьёт кофе в саду и делает вид, что это отдых.

— Криста и Петер, — напомнил Хофман.

— Останутся дома, — ответил я. — Пока они живут обычным воскресеньем и ни о чем не подозревают, их не тронут. Если вы вернётесь, приведёте этих двоих прямо к ним.

Он посмотрел на дверь ризницы. За нею заговорили прихожане, заскрипели скамьи. Ему очень захотелось обратно, такое хорошо видно. Семьдесят один год, дом в двухстах шагах, дочь и внук, поэтому вся человеческая жизнь потянула его к парадному входу, а подпольное ремесло — к садовой калитке.

— Криста не простит, если я сейчас уйду, ничего не сказав ей, — наконец проговорил Хофман.

— Я скажу, — произнёс Барт. — Когда улица опустеет. Скажу, что Функе увёз вас с сердцем. Это даже не будет ложью, если вы ещё минуту постоите рядом с этим молодым человеком.

Хофман взял со стола пастора карандаш и на обороте церковного объявления написал три строки: «Криста, я у Функе. Из дома не выходите. Доверься Барту». Перечитал, зачеркнул слово «доверься» и написал его снова, но уже сильнее, продавив бумагу. Барт сложил записку вчетверо и убрал в карман.

В дверь ризницы дёрнули ручку.

— Герр пастор? — спросил незнакомый голос. — Здесь только что был пожилой господин, тёмный костюм, шляпа…

Барт приложил палец к губам и ответил через дверь:

— Здесь только что было сто двадцать пожилых господ. Подождите меня в нефе, я сейчас выйду.

Шаги все равно не ушли, видно, что человек остался ждать. Барт показал нам на садовую дверь.

Снаружи ударили колокола. Люди хлынули на площадь, заглушая всё: голоса, шаги, мотор. Мы вышли из ризницы в сад пастора. Барт запер за нами дверь и вернулся к пастве, чтобы задерживать всякого, кто вздумает искать старого учителя между алтарём и органом.

К дому Функе ведет узкий проход между кирпичной стеной и кустами смородины. Доктор действительно сидит в саду, но пить кофе уже бросил, сейчас подвязывает молодую грушу и бранится на плохую верёвку. Увидев меня, он снял очки.

— Если у вас разошлись швы, герр Соболев, я зашью вас вместе с пиджаком, — услышал я его угрозу.

— Сегодня пациент не я, — кивнул я на спутника.

— Вы все так говорите.

Он перевёл взгляд на Хофмана, на его лицо, на портфель, шутки сразу закончились. Функе провёл нас в кабинет через садовую дверь, посадил старика, затянул на его руке манжету. Стрелка поднялась, дрогнула и полезла выше.

— Двести двадцать, — сказал доктор. — Поздравляю, Эрнст. Теперь у вас есть настоящее основание лежать и не спорить.

— Снаружи двое, — сказал я. — Машина у кирхи. Они пришли за ним.

Функе ещё раз накачал манжету, точно второе измерение могло отменить первое.

— Кто они?

— Не народная полиция и не МГБ. Остального вам лучше не знать, — подумав, ответил я.