Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 20

— Три ночи не спал. Думал, если откажусь, они возьмут другого. Если пойду в полицию — посадят меня, Хорста тоже достанут, Хайке всё узнает. Тебя я знал три года, Андрей, — он произносит имя с усилием, словно оно весит больше всего рассказанного за ночь. — Знал, как ты пьёшь кофе, как ругаешь мои отчёты, как молчишь, когда сердишься. Они потому тебя и выбрали, ведь знали, что ты подпустишь меня близко. Я это тоже понимал. И всё равно выбрал себя.

— Многие выбрали бы, — говорю я. — А потом всю жизнь называли бы это отсутствием выбора. Я понимаю, как тебя подвели к той уборной. Но палец на спуск положил ты сам. Оба этих факта придётся оставить рядом.

Биндер отворачивается, плечи его несколько раз дёргаются. Он закрывает лицо здоровой рукой и плачет — тихо, без голоса. Я не трогаю его, утешать нечем, а прощать его меня никто не просил.

Когда он успокаивается, свет под жестянкой уже заметно бледнеет. Не фонарь тускнеет, ночь снаружи начинает сдавать.

— Теперь ты, — говорит Биндер, вытирая лицо рукавом.

— Что я? — сначала даже не догадываюсь я, о чем меня спрашивает Клаус.

— Откуда ты понял? Там, в пивной. Все случилось так, как будто ты ждал от меня чего-то такого? Сразу вышел следом и молча, без всяких вопросов, напал в уборной, как будто знал?

Я пока молчу, нет смысла что-то говорить из случившегося со мной, все равно никто не поверит.

— Место выбрал я сам, — продолжает он. — За день до встречи. Не говорил Инге, не писал, никто не видел. Ты вошёл именно тогда, когда я отрывал свёрток. Не минутой раньше. Таких совпадений просто не бывает.

Ладно, раз Клаус настаивает, придется ему что-то объяснить, хуже уже не будет.

— Я не знал про бачок и про пистолет. Зато я знаю тебя достаточно, чтобы увидеть — ты пришёл на обычную встречу, но ведёшь себя, как человек на собственных похоронах. Дважды проверил тамбур взглядом. Корн выпил одним глотком, а обычно за три раза выпиваешь. Спросил, имеешь ли право выпить со старым другом, но тут же попрощался так, словно уже получил ответ. Когда ты пошёл во двор, я просто пошёл следом. Остальное показал ты сам, — подробно я объясняю Клаусу его не явные, но все же промашки.

Правда в моём ответе неполная. Про бачок я знаю из дела, о котором не могу рассказать, ведь три года личного знакомства принадлежали Соболеву, никак не мне. Но сегодня Клаус и вправду выдал себя всем, чем только мог — руками, взглядом, слишком поспешным корном.

«Хватило бы такого сигнала Соболеву? Чтобы о чем-то догадаться и сработать на опережение? Значит, все же не хватило, вторая кружка пива была лишней, да и первая тоже. Правда, сам Клаус никак не похож на киллера. Но все же выстрелили два раза тогда и оба попал, первое впечатление о его безобидности получилось обманчивым».

— Раньше ты за мной не ходил, — не верит или делает такой вид Биндер.

— Раньше ты не приходил меня убивать, — усмехаюсь я и поднимаю ставки, напуская побольше туману в свои возможности. — Нас хорошо учат, Клаус. Гораздо лучше, чем ты можешь себе только представить.

— Но дверь… Ты открыл её ровно тогда, когда я снял свёрток, — все равно не понимает он.

— Изолента в дощатой будке звучит громко. Особенно если по другую сторону двери стоит человек, который ждёт чего-то подобного, заподозрив тебя по странному поведению. — В щели уборной тоже можно было кое-что разглядеть.

Звучит не слишком правдоподобно на самом деле. Даже услышав и разглядев что-то, никто бы не стал врываться в уборную, потому что самого пистолета было вообще не видно. Треск изоленты вообще ни о чем не говорит, мало ли что делает посетитель уборной. Мой рывок по-настоящему никак не объяснить без предварительного знания. Поэтому приходится сваливать на супер невероятное обучение в комитете, больше мне не на что ссылаться.

Биндер молчит, перебирая услышанное от меня. Простое объяснение оказывается для него хуже непонятного чуда. Ведь тогда выходит, что ещё за столом он сам показал Соболеву дорогу к пистолету.

— А Нойштадт?

— Ты оставил мне куртку. Во внутреннем кармане лежало расписание с пометкой «N-St. 21.30». Спасибо за аккуратность, Клаус, — любезно подсказываю я его явную промашку.

Он опускает взгляд на чемодан. Ответ оказывается проще чуда и унизительнее, теперь его подвёл собственный карандаш. Зато раньше только странное поведение, которое обученный и натренированный сотрудник КГБ срисовал за несколько секунд.

— Почему ты не позвал полицию? — спрашивает он. — После двора. Мог дождаться их и всё закончить.

— Ты опять ошибаешься. Клаус. Сегодня закончился бы только ты один где-то около темного полустанка. Ты ждал бы адрес и как до него добраться. Тебе сказали бы любой и просто вывели в ночь. Не факт, что там ты пережил бы шум уходящего поезда. Но приказ на мою смерть все равно остался бы. Люди, знавшие о встрече без прикрытия, остались бы на своих местах. И то, что должно случиться в воскресенье, все равно произошло бы в другой раз, — безжалостно объясняю неудавшемуся киллеру истинное положение вещей.

— Значит, я для тебя только приманка, — обижается Биндер, ведь больше ему не на кого обижаться.

— Сначала был единственной живой ниткой. Теперь ты человек, которому те же хозяева выписали окончательный приговор. Не путай такое обстоятельство с моим прощением.

Он понимающе кивает. Мой ответ жесток, зато в нём можно не искать второй цены. Биндер хочет спросить ещё, однако я поднимаюсь. Плечо отзывается тупой болью, рука слушается хуже, чем час назад.

— До темноты не выходишь. Свет только за стеллажами и очень ненадолго. Как Опиц проверяет дверь — мы это уже знаем. К колонке пойдёшь после его следующего обхода, если двор будет все еще пуст. Те ворота не трогай. Услышишь несколько голосов, просто прячься и не геройствуй.

— А если они придут за мной? — вспоминает он недавнего визитера.

Да, заказчики как-то очень быстро просчитали Клауса и даже смогли выяснить, что данное здание числится за ним. Мне остается только успокоить его:

— Те, кто придёт за тобой, сначала тихо проверят замок. Поэтому на любой замок отвечаешь тишиной.

Я показываю ему еще один пролом в заборе и направление на юг. Если не вернусь до вечера воскресенья — уйти отсюда, не заходя домой, не искать Хайке, не пользоваться вокзалами. Куда именно уйти, Биндер не знает. Я тоже не знаю пока. Но даже плохой шанс лучше просто ожидания у запертой двери.

— Ты вернёшься? — спрашивает он.

— Да.

— Откуда мне знать?

— Неоткуда. Мы это уже обсуждали, — отвечаю я.

Он слабо улыбается. Впервые — без судороги на своем лице.

Я оставляю ему фонарь, еду и фляжку, но велю не лечить страх шнапсом. Дверь еще раз запираем изнутри. Через маленькое окно у пола я выбираюсь в соседний пустой отсек, а оттуда — через служебную створку во двор, чтобы снаружи замок остался нетронутым.

Над корпусами сереет. Лампы ещё горят, но свет их уже не нужен. За заводской оградой звенит первый трамвай, еще почти пустой, с двумя рабочими на задней площадке. У пекарни возле переезда грузят молочные ящики, один грузчик ругает другого за разбитую бутылку. Но другой отвечает, что эта бутылка была треснута ещё при нацистах. Оба говорят вполголоса, чтобы не разбудить жильцов.

Из открытой двери пекарни пахнет горячим хлебом. Молодой желудок сводит так сильно, что приходится остановиться. Я не ел почти сутки, если не считать двух галет и кислой яблочной половинки. Тело не интересует, сколько служб искало его хозяина и в каком году тот родился. Оно хочет настоящий, плотный завтрак.

Я выхожу через дыру за шпалами и иду к пансиону. На ходу, по привычке всей жизни, подшиваю ночь в дело, в то самое, которое сорок семь лет лежало у меня в голове с пустой строкой вместо финала. Теперь у дела появляются новые листы, зато теперь нумерую их только я сам.

Лист первый. У убийства есть понятный заказчик — русский выговор, часы военного образца, «ну, с Богом» на прощание, дорогой табак. Он знал про пустое окно в прикрытии, значит, читал наши бумаги или слушал наших людей.