Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 19
— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.
— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.
— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.
— Но спросили все-таки не мастера? Спросили именно тебя? — срезаю я все его возражения одной фразой.
Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.
В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они там лежат вообще было непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что это получалась половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.
— Мне хотелось хоть один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.
«Да, если взял деньги — тогда совсем пропал. Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего ликвидатора Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство при ней?» — не понимаю все еще я.
Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.
— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.
Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.
Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.
Здесь я сам заметно удивляюсь:
— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?
— Нет, — он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.
С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.
«Наш Клаус прямым ходом двигался навстречу язве желудка! Измена Родине и страх наказания не проходят просто так у подобных людей», — понимаю я сейчас.
— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.
— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.
— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.
— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только из-за страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…
Вот данное признание даётся ему заметно тяжелее, чем русский голос и часы. Там виноваты были именно люди в машинах, они ему приказывали, он не мог отказаться. Здесь — виноват только он сам.
— Где тогда деньги? — хранить валюту в ГДР можно только под половиком.
— Дома. Под половицей у окна, в жестянке из-под леденцов, — вот совсем не разочаровывает меня Клаус.
— Кто ещё знает про них?
— Никто.
— А Хайке? — продолжаю я допрос.
Он протестующе вскидывает голову.
— Она ничего не знает, — сказано слишком категорично, как по мне.
— Я спросил, знает ли она про деньги оттуда? — приходится еще раз уточнять.
— Ничего. Вообще ничего, — сокрушенно отвечает Клаус.
Хайке видела погоню и окровавленного Соболева, но потом все равно молчала, пока Мюллер звал полицию. Я не говорю об этом Биндеру, не стоит ему сейчас еще на что-то отвлекаться.
«Скажу потом, чтобы у него появилась какая-то надежда, что он не безразличен ей», — решаю я.
— Почему встречи назначали именно там? — спрашиваю я. — Тебя знает весь зал. Для тайной связи место очень плохое.
— Я же сам попросил тебя, — удивляется моей забывчивости Биндер.
Он произносит это почти неслышно, а я слушаю дальше, ничего не говоря. Понимаю, что из-за Хайке от такое попросил. И сам рядом с ней оказывается, и какими-то делами занимается там же, то есть не самый простой и заурядный инженер все же получается.
По пятницам Хайке поет в «Цур Линде». Вообще не для публики — только для своих, уже после девяти часов, когда посетителей оставалось немного. Биндер садился за привычный стол, заказывал корн и пиво, зато мог смотреть на неё, не вызывая вопросов. Аптекарь тоже разрешил старое место, ведь постоянная привычка иногда служит прикрытием лучше новой осторожности.
Такую подробность он добавляет сам, даже без моего дополнительного вопроса.
«Похоже, Клаусу хочется выговориться. Хоть кому-то за долгие и одинокие годы молчания, — говорю себе я. — А самому Соболеву нравилось выйти куда-то из пансионата, выпить шикарного пива. которого никогда не купишь в СССР. Просто отвлечься от официальной работы и нелегальной деятельности. Тем более она тоже проходила в той же пивной».
— Мы собирались пожениться, — говорит Клаус, опять удивляя меня.
— То есть я собирался, — вот теперь я не удивляюсь. — Ей не говорил ещё. Хотел накопить денег и отвезти ее в Берлин, чтобы показать в кабаре. У неё настоящий голос, не для нашей пивной. Думал, если возьмут, тогда уже скажу.
«Что он мог сказать Хайке? — не слишком понимаю я его логику. — Что они смогут бежать на запад теперь? Когда ее возьмут на хорошее место в столице? Зачем талантливой девушке, у которой все впереди, предатель родины очень невысокого уровня? Однако тут все сильно закручено, его личное отношение и все такое прочее, но ведь он работает на враждебную первому немецкому социалистическому государству организацию».
— На что накопить? — опять не понимаю я мысль Биндера.
— На первое время. На красивое платье для выступлений. На комнату, если придётся ждать. Я почти не тратил их деньги.
Он усмехается и сразу морщится — разбитая губа снова открывается.
— Смешно, да? Копил на честную жизнь тем, что получал за эту подпольную? — пытается иронизировать Клаус, но подучается у него плохо.
Я не отвечаю, потому что говорить нечего, он и сам все правильно понимает.
— Если со мной что-нибудь… — начинает он и замолкает.
— Говори.
— Забери жестянку, отдай ей. Только не объясняй. Скажи, что от одного дурака, — решается Клаус.
— Я не обещаю того, чего могу не выполнить, — вряд ли я буду изымать его клад, для подобных дел здесь есть другие уполномоченные организации.
— Но постараешься? — все же спрашивает Клаус.
— Если доберусь раньше других, — решаю я не разочаровывать своего прошлого и снова нового информатора.
Клаус согласно кивает. Ему хватает даже такого моего обещания.
Некоторое время мы просто сидим молча. За стеной проходит дрезина, сперва далёкий металлический перестук, потом он становится ближе, потом снова уходит в ночь. На верхней полке скребётся мышь. Севший фонарь освещает только наши колени и край открытого чемодана.
— Я не хотел стрелять, — вдруг говорит Биндер.
— Но выстрелил, — мне обидно не за себя.
Я уже был полностью готов к его предательству, тем более живу уже вторую жизнь. Вот за классного парня Соболева мне реально обидно. Выстрелы отняли у него всю жизнь впереди, жену и ребенка, а его самого безвозвратно забрали у них.