Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 102

– Телефон прослушивается, – говорит Ковальчук.

– Поэтому передадим достаточно, чтобы он начал проверять, и недостаточно, чтобы получил документ. Сам лист увидит наш человек в Бонне. Как случайно увидел три первых.

– Слишком много случайностей, – замечает Гурьев.

– Хорошая операция, товарищ полковник, – говорит Рат, – это когда все случайности заранее числятся по ведомости.

Звоним прямо из кабинета Ковальчука. Майор сам набирает номер и держит трубку, пока на том конце соединяют. Я сижу напротив, Рат – сбоку с блокнотом, Гурьев остаётся у окна. За стеной снова поднимают полотнище и теперь командуют: «Левой! Левой!» – хотя никто никуда не идёт.

Вайс отвечает не сразу.

– Андрей Николаевич, – говорит он. – Два звонка за выходные. Я начинаю подозревать, что вы скучаете по мне.

– По хорошей партии, – отвечаю я с намеком.

– Вчерашняя партия вас не удовлетворила?

– Вчера нам не хватило одной карты, – говорю я загадкой.

Пауза получается чуть длиннее обычной.

– Мы играли не в карты, – в голосе Вайса появился интерес.

– Байер играл. Он отдал три накладные, а четвёртую оставил себе.

Рат записывает время.

– Мне ничего не известно о накладных, – говорит Вайс.

– Тогда вам будет неинтересно название «Райнверк Хандельсгезельшафт», Кёльн‑Дойц.

На заднем плане у него играет радио. Диктор быстро говорит о футбольном матче, кто‑то в комнате убавляет звук.

– Продолжайте, – говорит Вайс, показывая, что ему очень интересно.

Я называю номер счёта, страховой полис и старую серию измерительных головок. Но не всё сразу, между цифрами оставляю ему место записывать.

– Вы видели документ? – спрашивает он.

– Видел край документа. Байер не любит отдавать четвёртую вещь, когда за первые три уже заплатили.

– Чем заплатили вы?

– Человеком на вокзале, – решаю я все свалить на вчерашнюю просьбу Байера.

– Не вашим человеком, – уточняет Вайс.

– Вчера там вообще было мало людей, принадлежавших самим себе, – соглашаюсь с ним я.

Вайс молчит. Радио за его спиной снова прибавляют, трибуны гудят, потом звук обрывается.

– Зачем вы сообщаете все это мне?

– Потому что Байер хочет, чтобы мы понесли бумаги Рату. Вы хотите, чтобы мы решили, что бумаги придумал Байер. Рат хочет понять, кто трогает его почту. Я хочу, чтобы до четверга ваши люди не подходили к Аникину, – довольно многословно объясняю я.

– Вы политически образованный инженер, – усмехается Вайс.

– Газеты лежат в каждом киоске, прочитать может любой грамотный человек, – не спорю с ним я.

– А если четвёртого счёта не существует?

– Тогда Кёльн назвал вам свою фирму моим голосом. Это тоже стоит хорошей проверки, – мне есть, что сказать в ответ, чтобы заинтересовать Вайса.

– Вы учитесь, Андрей Николаевич, – признает Вайс.

– Плохие учителя попались. Но я стараюсь.

Он тихо смеётся.

– До четверга, говорите?

– До четверга.

– А после?

– После посмотрим на результат, – это уже общие слова.

– Разумно. Берегите себя. И не доверяйте людям, которые продают вам серебро вдвое тяжелее настоящего, – говорит напоследок Вайс.

Он вешает трубку.

Ковальчук медленно опускает аппарат.

– Понял?

– Номер переспросил только один раз, – говорит Рат. – Название фирмы не переспросил. Значит, знает.

– Или хорошо записывает.

– Одно другому не мешает.

Гурьев берёт со стола фальшивую накладную. Держит за края, читает, возвращает Рату.

– В Бонн сегодня. Без советских каналов, только вашими.

– Уйдёт через Берлин.

– И ещё. Касса живёт до четверга. Потом закрываете этот способ, независимо от результата. Байер увидел слишком много.

– Уже закрываем, – обещает Рат.

Полковник внимательно смотрит на меня.

– Вы хотели узнать цену вчерашнего поворота. Узнали?

– Пятьдесят тысяч западногерманских марок? – спрашиваю я.

– Нет. Пятьдесят тысяч – просто расход по ведомости. Настоящую цену узнают позже.

Он уходит. За дверью его сразу перехватывает Бортник и начинает объяснять необходимость лейпцигских суточных с точки зрения международной торговли. Гурьев слушает секунд десять и говорит:

– Оформляйте по фактическому времени.

– Алексей Сергеевич! – торжествующе кричит Пал Палыч в сторону Одинцова. – Товарищ полковник разрешил!

– Товарищ полковник повторил инструкцию, – доносится спокойный голос Одинцова. – Я вам тоже самое говорю!

Жизнь представительства продолжается, поэтому пятьдесят тысяч западных марок не отменяют шести восточных марок суточных.

Рат собирает накладные. Под последней лежит фотокопия страницы из записной книжки Крамера. Я видел её ночью после стройки, но тогда смотрел на фамилии и телефонные номера. Теперь майор тыкает карандашом в нижнюю строку:

W‑7. 21.40. Grau.

– Что это? – спрашивает он.

– Вы мне скажите, – удивляюсь я.

– До вчерашнего вечера я считал, что номер западного телефона. После накладных проверил ещё раз. Такого кода у фирмы Крамера нет. Зато в справке о четвёртом счёте есть пометка «W‑7».

Ковальчук придвигает лист.

– Grau – фамилия?

– Или серый цвет, – говорю я. – Серый костюм, серый плащ, серая папка.

– Очень помогает.

Рат тут же вынимает ещё одну бумагу – короткое наблюдение его берлинской группы. Неделю назад у служебного выхода вокзала Фридрихштрассе видели высокого мужчину в сером пальто. Он не сел в прибывший из Дрездена поезд, только подошёл к вагону, поговорил с проводником и ушёл с плоским пакетом под газетой. Через сутки старый канал людей Гелена запросил копии четырёх накладных.

– Почему его не взяли? – спрашивает Ковальчук.

– Потому что тогда не знали, что в пакете. На Фридрихштрассе каждый второй высокий, каждый третий в сером и каждый четвёртый несёт то, чего не должен. Мои люди записали его и пошли дальше работать.

– Какой вагон?

– В отчёте нет. Только W‑7.

Я ещё раз посмотрел на строку. Где‑то я уже слышал сегодня и семёрку, и букву W, только тогда рядом пахло вареным яйцом и контрабандным кофе.

Но мысль не даётся сразу. В коридоре падает древко, тётя Зина требует найти человека с руками, Бортник продолжает воевать за суточные. Ковальчук забирает копию книжки, Рат – накладные, и рабочий день расходится по обычным делам.

Рат уезжает по своим делам, мы ждем его возвращения, заодно ужинаем в нашем буфете. Сегодня у тети Зины биточки по‑берлински и картофельное пюре.

До вечера меня возвращают на завод. Дима всё‑таки добился испытания новых контактов, но теперь боится проводить его без меня. В цехе доживает смена, мастер в расстёгнутом халате закрывает журнал, двое наладчиков спорят у шкафчиков, женщина‑уборщица толкает перед собой тележку с опилками. За окнами рабочие тянутся к трамвайной остановке, а мы включаем пускатель двадцать раз подряд и слушаем, как в нём сходится металл.

Контакты Байера работают. На двадцатом включении мостик ложится чисто, без малейшего дребезга.

– Хорошая вещь, – говорит Дима с уважением.

– Хорошая, – соглашаюсь я.

– Будем брать?

– Пусть Пал Палыч торгуется, – у меня есть понимание, что особо переживать по данному вопросу мне незачем.

– Он с обеда уехал к Одинцову за суточными.

– Тогда к зиме договорится.

У проходной продают мороженое из белой тележки. Очередь состоит из детей и одного сварщика в крагах. Он держит три порции, две уже текут по пальцам, поэтому кричит жене через дорогу, чтобы шла быстрее. Дима встаёт последним, спрашивает, буду ли я, не дожидается ответа покупает две. Мы едим на ходу. Мороженое пахнет ванилью и алюминиевой ложечкой, которой нет, память подсовывает вкус вместе с посудой из другой жизни.

В пансион я возвращаюсь после девяти.

Фрау Кемпе смотрит телевизор в столовой. На экране двое мужчин обсуждают будущий урожай, но звук убран, этажом выше у квартирантки спит ребёнок. Недостающая простыня уже висит на своём месте, выстиранная второй раз для немецкого полного порядка. Зайделя нет – ушёл в управление сдавать акт по седьмому вагону.