Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 101

Она берёт направление Ковальчука и читает его дважды. Советская печать её не убеждает, пока майор не показывает подпись заводского директора на обороте.

– Старые экспортные поставки с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый, – говорю я. – Контакторы, регуляторы, ремонтные кассеты.

– Это все равно три фонда.

– Нужны отменённые отгрузки по снятым сериям, – решаю я сократить поиски.

– Тогда четыре, – теперь поиски становятся только шире.

Фрау Леман оставляет нас ждать и катит стремянку к дальнему стеллажу. Ковальчук предлагает помочь. К стеллажу она его не допускает, но разрешает придержать стремянку.

Пока она снимает папки, я рассматриваю тележку «комиссия». На корешках стоят годы, номера цехов и фамилии людей, которых на заводе уже не помнят. После пятницы часть бумаг превратится в макулатуру. Если бы мы приехали на четыре дня позже, подходящую ложь пришлось бы придумывать без настоящего картона, пыли и старых печатей.

Фрау Леман приносит четыре папки и выдаёт их по одной. В первой лежат поставки катушек, во второй оборудование для судовых щитов. Третья содержит ремонтные позиции для железной дороги. Почти все отгрузки малые, по десять или двадцать штук. Несколько листов перечёркнуты красным карандашом после перехода на новую серию.

Нужный бланк находится между актом о коррозии и письмом из Галле. Двести сорок контактных кассет для регуляторов вагонного освещения. Получателем значится западногерманская торговая фирма, которая работала через тот же договор Байера. Поставка готовилась в конце шестьдесят девятого года, но была отменена. На складе нашли только сто восемьдесят исправных кассет, железная дорога отказалась принимать неполную партию.

К первому экземпляру подшит незаполненный синий дубликат. На нём уже стоят номер формы, штамп экспортного отдела и машинописное название договора. Поля количества товара, его цены, назначения и технической приёмки остались пустыми.

– Почему не уничтожили дубликат? – спрашивает Ковальчук.

Фрау Леман поправляет очки.

– Потому что первый экземпляр перечёркнут, тогда второй чистый. Если уничтожить один лист, нумерация перестанет сходиться.

– Но поставки не было, – удивляется он.

– Поэтому на первом написано, что её не было.

Она говорит это с терпением человека, которому приходится объяснять очевидное людям, допущенным к секретным папкам.

– Можно сделать фотокопию? – спрашиваю я.

– После одиннадцати. Копировальная комната занята расчётом зарплаты.

– Нужна сегодня.

– Тогда перепишите от руки. Оригинал все равно останется здесь.

Ковальчук показывает строку в направлении, разрешающую временно изъять документ для технической экспертизы. Фрау Леман читает её, открывает журнал и вписывает номер синего дубликата. Выдаёт лист только после моей подписи и предупреждает, что вернуть его нужно до конца смены.

– Если на бумаге появится ещё хоть одна складка, я это отмечу, – предупреждает она.

– Отмечайте, – я не собираюсь спорить.

– Сначала верните.

Она снова берётся за папки. Для неё документ числится за архивом и должен вернуться без повреждений.

В копировальной комнате мы ждём, пока закончат последнюю ведомость. Оператор делает две фотокопии синего листа на обычной белой бумаге. Штамп, номер формы и машинописная строка выходят одинаково серыми. Синий дубликат мы сразу возвращаем фрау Леман. Она осматривает края, замечает новую складку и заносит её в журнал.

– В пятницу папка пойдёт комиссии? – спрашиваю я.

– Если подпишут.

– Не отдавайте до понедельника.

Фрау Леман смотрит на направление Ковальчука.

– Здесь этого разрешения нет, – настаивает она.

Майор добавляет строку и ставит подпись.

– Теперь есть.

Она проверяет подпись, переносит папку с тележки «комиссия» на тележку «хранить» и закрывает журнал.

Мы уходим в мой кабинет. Дима работает за соседним столом, сверяя ведомость кабельных муфт. Ковальчук просит его освободить комнату на полчаса.

– Мне куда с ведомостью?

– В отдел снабжения.

– Там Пал Палыч вовсю ругается с Магдебургом.

– Значит, дождитесь паузы в его ругательствах.

Дима смотрит на бумагу в моих руках. Интерес появляется и исчезает, когда он узнаёт старую экспортную форму.

– Если будете поднимать железнодорожные поставки, спросите у Зайферт про завтрашний вагон. Они опять прислали заявку без номера.

– Какую заявку?

– В седьмом вагоне освещение мигает. Проводник требует нашего инженера перед отправлением. Я написал, что у нас завод, а не вокзальная мастерская. Зайферт сказала, что договор старый и поэтому придётся идти.

– Потом посмотрю, – мне пока не до вагонных дел совсем.

Дима забирает ведомость и выходит, Ковальчук закрывает дверь на ключ.

На фотокопии есть всё, чего не удалось бы правдоподобно придумать за один день. Штамп, номер, старая машинка и действовавший тогда договор. Не хватает только правильно заполненных строк.

Я заполняю поля немецкими печатными буквами. Двести сорок кассет. Цена за единицу двести восемь марок. Всего сорок девять тысяч девятьсот двадцать. Упаковка и передача документов ещё восемьдесят. К оплате ровно пятьдесят тысяч западных марок.

В строке получателя ставлю фирму Байера. В назначении пишу, что кассеты переданы как ремонтный остаток по старому соглашению. Дату беру из промежутка между второй накладной и возвратом. На бумаге товар делает ещё один круг и объясняет сумму, которую до этого объяснить было нечем.

Ковальчук читает через моё плечо.

– Пятьдесят тысяч слишком ровно получается.

– Поэтому упаковка стоит восемьдесят. В старом расчёте она стоила семьдесят шесть. Бухгалтер скорее поверит в изменённый тариф, чем в совпадение до марки.

– А проверяющий?

– Проверяющий запросит складскую карточку и вагонный лист. Только их вообще нет в наличии. Но запрос пойдёт через три конторы и две границы.

– До четверга успеют?

– Точно не успеют, если начнут спрашивать с Байера.

Последним остаётся поле технической приёмки. Под ним напечатана должность инженера и оставлено место для фамилии.

Я беру ручку Соболева. Ею утром подписал возврат настоящей партии. Чернила ложатся одинаково в обоих случаях.

Ковальчук отходит от стола и становится у окна. Он не торопит и не отворачивается демонстративно. За стеклом рабочие снова поднимают первомайское полотнище. Короткую верёвку заменили, теперь слово стоит ровно. Внизу женщина в синем халате держит лестницу, пока двое мужчин закрепляют угол. Никто не смотрит в наше окно.

Я подписываю «А. Соболев».

Бумага не меняется на вид. Четыре заполненные строки и подпись инженера. Восемьдесят марок упаковки, которой не было. Пятьдесят тысяч, предназначенные людям, чьих фамилий я не знаю.

– Сделайте фотокопию, – говорю я.

Ковальчук относит заполненный лист в копировальную комнату. На новой копии моя подпись, старый штамп и машинописная строка становятся одинаково серыми. Рабочий экземпляр он убирает в свою папку, вторую копию вкладывает в конверт.

К концу смены мостики опечатывают для возврата. Карл приносит мне копию акта и сообщает, что Берендт всё‑таки хотел сточить один образец. Пал Палыч остановил его до включения станка. У Карла впереди вечерняя смена и шкаф, который должен работать независимо от нашего берлинского поезда.

В представительство мы возвращаемся после четырех. В коридорах становится тише. Машинистки ушли, у дежурного горит настольная лампа, тётя Зина собирает в корзину пустые бутылки из‑под кефира. Возле кабинета Гурьева нас уже ждёт Рат.

Мы вместе заходим в кабинет, Гурьев нас тоже ждет, и плотно закрываем дверь

– Сделали? – Рат очень нетерпелив.

– На отлично, нашелся подходящий полностью документ, – радую его я.

Рат выдыхает. Не облегчённо – просто снова начинает дышать.

– Кому передадим? – спрашивает Гурьев.

– Вайсу. Он либо несёт Доктору, либо сам отвечает на это имя, – у Рата уже есть ответ.