Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 30

Пение помогает (иногда)

Как успокаивать и утешать пассажиров

«Что случилось?» — этот вопрос бортпроводники задают на борту чаще всего, потому что многие люди плохо переносят полет. Находясь так высоко над землей в маленькой стальной трубе, они все время боятся, что она внезапно упадет. Со своими страхами и душевными переживаниями они ищут убежища у заботливых дам и джентльменов в форме.

«В начале пятидесятых на одном из моих рейсов сидел человек, которого охватил панический страх. Я поняла это по его лицу, — рассказывает Хильда. — Мы собирались приземляться, и я села рядом с ним. Мужчина взял мою руку и так сильно сжал ее, что потом она была вся в синяках».

Также и Тео, начавший работать в 1961 году, чувствовал страх пассажиров перед полетами: «Однажды в бизнес-классе нашего Convair 240 — самолета с двумя поршневыми двигателями — сидел влиятельный немец. Самолет очень сильно трясло, потому что мы попали в зону турбулентности. Я подошел к тому мужчине и увидел, что у него на лбу выступил пот. Последние полчаса полета он крепко сжимал мою руку. «Keep my hand, keep my hand» [135], — повторял он без остановки. Я не мог вырваться. Невероятно».

Ингрид Арнойтс сама была одним из тех пассажиров, которые боятся полетов: в свой первый полет, когда ей было шестнадцать лет, она схватила мужчину, который сидел рядом с ней, за руку. «Это было в 1971 году, и я вылетела на пропеллерном самолете из Мидделкерке в Англию, где собиралась учить язык, — рассказывает она. — И тут эта жестянка стала так трястись, что я подумала: ад не может быть ужасней этого. К счастью, пассажиры-французы начали петь «Chevaliers de la table ronde». Я тоже присоединилась к ним и поняла: пение помогает.

В Sabena мы иногда раздавали Dramamine — таблетки от морской болезни. Я верю, что восемьдесят процентов заходивших на борт людей были напуганы. Полет — это неестественное явление для нашей природы. Когда я немного привыкла, мне стало нравиться ощущение этой мощи. Со временем мне разрешили бывать в кабине пилотов во время взлета, и тогда я чувствовала: нет ничего лучше этого».

Дрожать от страха или пить

«Пассажирам, которые боялись, я всегда говорила: «Молитва помогает», — рассказывает Глория. — Что я еще должна была сказать? В восьмидесятых-девяностых годах было намного больше католиков, чем сейчас, особенно на рейсах авиакомпании Sobelair, с которой мы уже перевозили пожилых людей в Бенидорм».

«Полеты — это стресс для многих людей, особенно на борту чартерных самолетов, — говорит ее бывшая коллега Шанталь. — Иногда ко мне подходил партнер человека, который испытывал страх, чтобы позвать меня, иногда я сама видела кого-нибудь, застывшего в кресле. Тогда я подходила поболтать, прикасалась к мужчине или женщине, чтобы немного успокоить. Если и это не помогало, я приглашала пассажира вперед, где сажала его на наше откидное кресло и давала немного воды. Между делом я рассказывала, как все работает. Обычно это помогало».

Страх полетов существует до сих пор и принимает много разных форм. «Некоторые люди бледнеют и сидят очень тихо, другие начинают много пить и становятся вредными, грубыми и невежливыми, — говорит Изабелль, работавшая в Sabena с 1984 года вплоть до ее банкротства. — Нам нужно было выяснить, что же случилось. Это было интересно. Если у меня было время, я подсаживалась к этим людям, но не все хотели со мной разговаривать. Лишь некоторые. Они даже потом говорили, что кое-чему научились или что у них благодаря нашей заботе все-таки был чудесный полет. Я считала это успехом».

«Часто мы сажали тех, кто боится, рядом со специально выбранным пассажиром, — говорит Анне-Ми, которая работала в Sabena более двадцати лет. — Это были люди, которых мы отбирали, потому что, например, они были большими и достаточно сильными, чтобы помочь при эвакуации в случае чрезвычайной ситуации. Они сидели рядом с аварийными выходами и могли успокоить других. Или, если разрешал командир, мы ненадолго приводили особенно напуганных пассажиров в кабину пилотов. Там они видели, что все прекрасно контролируется».

Тонкая грань

Есть одна хитрость, которую Хильда и ее коллеги использовали в конце сороковых — начале пятидесятых годов. «В самолете DC-3 дверь в кабину пилотов постоянно была открыта, — рассказывает Хильда. — Пассажиры могли заглядывать внутрь, и им там все нравилось. С тех пор как прокатилась волна угонов [136], это стало запрещено». После событий 11 сентября пилоты сами стали исчезать за закрытыми замками.

«В тот период у нас в Sobelair тоже были типы, которые, только увидев мусульманина, смотрящего на часы, сразу думали, что на борту есть террорист, — говорит Грита, которая была в профессии двадцать пять лет. — Тогда я отзывала их в сторону. «Все иногда смотрят на свои часы, чтобы понять, успеем ли мы отправиться вовремя, — говорила я. — То, что он ходит туда-сюда, объясняется тем, что он моет руки перед молитвой. Мы всегда следим за такими вещами». Я старалась успокоить тех людей, не вдаваясь в стереотипы, которыми они мыслили. Это была тонкая грань, но в конце концов учишься чувствовать подобные вещи».

Опыт не всегда выручает, считает Джон — бывший стюард Sabena: «Однажды мне пришлось принять решение, в правильности которого я до сих пор не уверен. Я был старшим бортпроводником на дальнем рейсе, который мы выполняли на «Боинге 747». На борт зашла семья с маленьким сыном. Я бросил взгляд на ребенка и сразу почувствовал, что к нему нужно присмотреться. Мальчику было лет десять, и он был очень напряженным. Я подумал, что он точно будет бояться, но все зашло намного дальше.

Позже, когда я подошел к его отцу, то сам испугался, потому что увидел, что мальчик был связан. Оказалось, что ребенок — аутист, который летел в Америку, чтобы поплавать с дельфинами, и, по словам его отца, мог плохо реагировать во время взлета и посадки. И в самом деле, он стал вести себя все более дико и даже начал выть. У отца случилась паника, и мне ничего не оставалось, кроме как доложить обо всем в кабину пилотов.

Из-за этих американцев на борту мы рисковали получить целую кучу жалоб от людей, сидящих по соседству с неспокойным мальчиком. Я не мог посадить ту семью отдельно, потому что самолет был заполнен. Взвесив все «за» и «против», мы решили снять этих пассажиров с рейса. На следующий день на первой полосе The Daily Mirror было написано: «Sabena refuses child with autism» [137]. В главном офисе Sabena меня заверили, что я все сделал правильно, но мысли об этом случае преследуют меня до сих пор».

Привезти папу назад

«Работая бортпроводником, ты должен очень быстро оценивать людей и ситуацию, — подтверждает Ингрид де Схрейдер, бывшая коллега Джона. — Собственно говоря, мы были наполовину психологами. Особенно на дальних рейсах: мы могли часами разговаривать с людьми. У меня были тетеньки, которые приходили ко мне делиться своими заботами и неприятностями: у них только что кто-то умер или в семье произошла ссора. Но мы узнавали и о том, что кто-то стал дедушкой или подписал важный деловой контракт».

«Мне довелось услышать много исповедей, — говорит Нора. — В пятидесятых-шестидесятых годах мы летали на очень большие расстояния, и на борту всегда оказывался кто-то с проблемами: «Мой отец умер, и я должна перевезти его домой»; «Я собираюсь попросить развод, потому что у меня появилась любовница». В самолете ты как на необитаемом острове, а бортпроводник — это тот, кто тебя больше никогда не увидит. Поэтому люди и рассказывают что-то. Если я того мужчину или женщину вижу на выходе из самолета, я никогда ничего не спрашиваю. Я просто говорю: «Au revoir, monsieur. Goodbye, madam». Моя мама учила меня, что в подобных случаях я ничего не должна спрашивать, только слушать».