Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 28

Через какое-то время мы сами стали немного лицемерными. Мы были дружелюбными, но не всегда это было искренне. Когда я ушла на пенсию, то какое-то время не хотела видеть людей. Иногда пассажиры действительно заходили слишком далеко. Один раз я чуть не задушила одну женщину. Это была американка, которая сидела в первом классе и все время меня изводила. Я не знаю почему, но она явно что-то имела против меня.

Когда утром я проходила мимо нее с кофейником, она выставила две чашки перед собой и сказала: «Fill ‘em up!» [127] Я кивнула и наполнила их до отметки. «Fill ‘em up, bitch!» [128] — приказала она. Я объяснила ей, что не могу наполнить чашки до самого края. Если бы самолет накренился хоть на миллиметр, она бы обожглась. Но она настаивала. И тогда самолет действительно накренился, и горячий кофе вылился ей на руки. «It’s your fault, you bitch!» [129] — стала кричать она и опрокинула эти две чашки на мою голову. Я схватила ее за горло, но мой коллега-бортпроводник сразу же оттащил меня от нее. Это было самое ужасное, что мне пришлось пережить на борту».

Воспитание

Все эти истории из прошлого, но они с таким же успехом могли случиться и вчера. Все бортпроводники сходятся во мнении, что в последние годы пассажиры иногда стали вести себя откровенно грубо. Полеты на самолетах уже не являются чем-то эксклюзивным. Самые разные люди могут себе это позволить. Для сравнения: в 1953 году среднестатический бельгиец должен был потратить полугодовую зарплату на билет до Нью-Йорка и обратно в экономклассе. Уже в 1966 году это стоило двухмесячной зарплаты, но цены на билеты продолжали падать. Какое-то время путешествие на самолете было непозволительной роскошью для большинства людей, но демократизация взяла свое.

«Я уже не застала время гламура — время, когда полеты были для избранных, — говорит Грита, которая приступила к работе в 1991 году. — Но я понимала, что полеты еще оставались чем-то необычным и люди еще не знали, чего им ожидать и чего они могут требовать. Сегодня они уже точно все знают. Когда пассажиры не получают того, на что имеют право, они говорят об этом. Я считаю это нормальным, но все зависит, конечно же, от манеры, с которой они это делают».

Сегодня некоторые пассажиры, похоже, не боятся разговаривать с членами экипажа в приказном тоне или просто забывают об элементарной вежливости. После еды они ставят подносы на пол и подзывают первую проходящую мимо стюардессу, щелкнув пальцами. «Заберите это с собой», — бросают они.

«Я была потрясена, когда в девяностых годах увидела пассажиров, которые заходили на борт в коротких шортах, особенно если они сидели в первом классе», — говорит Анне-Ми из Sabena. Ее коллега Изабелль понимает, что та имеет в виду: «Ну кто сейчас заходит в самолет в шортах и сланцах, вылетая из жаркой страны в Бельгию в декабре? Каким же болваном надо быть? Когда командир корабля говорил, что температура воздуха в пункте назначения всего два градуса тепла, они впадали в панику. Их теплая одежда лежала в чемоданах, которые, в свою очередь, лежали в багажном отделении. Точно так же, когда появились компьютеры и мобильные телефоны, нам пришлось разъяснять, что их запрещено использовать на борту, и у меня было такое чувство, как будто мы должны были воспитывать пассажиров».

Ингрид Арнойтс испытала это на себе в 1986 году с «умкой» — несопровождаемым несовершеннолетним: «Иногда было приятно летать с детьми, но зачастую это очень нервировало. Один раз, когда мы заправляли самолет, я заметила, что от ребенка пахнет сигаретами. У нас уже пару раз случались пожары, потому что кто-то тушил сигарету в пластиковой посуде, поэтому я была настороже. Что же оказалось? Тот «умка» сидел в туалете и дымил. И тогда я рассердилась: «Так не пойдет, Станислав!» Я забрала у него спички и посадила его перед собой. А женщине, которая пришла забирать его после рейса, я посоветовала быть начеку — с таким-то отпрыском».

Шапочка для парика

Другими потенциально трудными путешественниками были евреи. Так утверждают многие бортпроводники. «Наши рейсы в Тель-Авив были непростыми, — говорит Хильда, проработавшая стюардессой в Sabena четырнадцать лет. — Я не хочу выглядеть расистом, но все-таки в поведении ортодоксальных евреев была, скажем так, некоторая закономерность. Обычно у них очень много детей. Они просто кидали использованные памперсы на пол и обращались с нами, как с грязью. Затем просили фруктовый сок для своих детей и кричали: «Donne-moi la boîte, maintentant!» [130] Если кто-то шел в туалет, то потом оставлял после себя «поле битвы».

«Kosher meat, kosher fish, kosher vegetarian, kosher diabetes», — они все хотели чего-то особенного на обед, — вздыхает Ингрид Арнойтс. — Их детям позволялось все. Один раз мальчик обмотал мне ноги кассетной пленкой, после чего его отец со злобой спросил меня, где магнитофон его сына. Он не мог его найти».

«Мои родители пережили войну, и я всегда испытывала сострадание, когда слышала истории о холокосте, — говорит Изабелль. — Но после лет, проведенных в Sabena, мое мнение немного изменилось. Православные евреи не обращали на нас никакого внимания и делали все так, как хотели сами. Они блокировали коридор, не давая пройти другим пассажирам, и не хотели сидеть рядом с теми, кого не знали. Если у их жен были месячные, они даже с ними не хотели сидеть, потому что считали их нечистыми.

Женщины всегда заходили на борт с красивой прической, но после взлета сразу же мчались в туалет. Оттуда они выходили с платком на голове, а на свои откидные столики клали шапочку для парика и сверху сам парик. Перед окончанием полета они сто раз спрашивали, когда мы будем приземляться, чтобы вовремя успеть в туалет и снова надеть парик. Затем все эти приспособления исчезали в одной из тех коробок, которые они таскали с собой».

«Иногда мы мстили им, — добавляет Хильда. — Когда они снова собирались сесть все вместе, мешая обслуживанию, я говорила своей коллеге: «O la la, j’ai mal au ventre» [131]. — «Tes règles?» [132] — спрашивала она. Я подтверждала это достаточно громко, чтобы глава семейства услышал. Потом я клала свою руку на его руку и слащавым голосом спрашивала, не хочет ли он чего-нибудь выпить». «Ой-ой, — улыбается Изабелль, — тогда они должны были сто тысяч раз помолиться, чтобы снова стать «чистыми».

Моментальные снимки

Шари вносит дополнения: «Наши рейсы в Тель-Авив обычно проходят довольно спокойно, особенно если уважать религию и культуру людей на борту. — Но однажды у нее все-таки произошла стычка. — Летели один молодой еврей и его подружка. Она ужасно боялась летать, но я заверила, что буду в ее распоряжении, и сказала, что она всегда может прийти в камбуз, если ей станет плохо. В какой-то момент мы попали в зону турбулентности, и она, естественно, запаниковала. Я объясняла ей, что это происходит из-за разницы давления между холодным и теплым фронтами, и тут ее друг, который сидел ближе ко мне, сказал: «Уйди». — «Извините?» — спросила я. «Уйди отсюда», — сказал он еще раз. Видимо, до этого он и моим коллегам велел исчезнуть.

Я терпеть не могу такое дерзкое поведение, поэтому каждый раз, проходя мимо, я задерживала на нем свой взгляд немного дольше, чем на ком-то другом. Потом снова началась турбулентность, и я должна была проверить, все ли пассажиры пристегнуты ремнями безопасности. Он, конечно же, не пристегнулся. Когда я дружелюбным тоном ему указала на это, он снова ответил: «Уйди отсюда». Это было уже слишком.