Системный тактик 2 (СИ), стр. 26

Результат заставил меня мысленно усмехнуться. Было бы слишком удобно получить два навыка Тактика и обнаружить, что один из них учит любому движению и приему, а второй решает все остальные задачи. Золотой ключик, одинаково открывающий архив, человеческую душу и устройство Арки, выглядел бы полезно, но даже Система не проявляла такой щедрости. Но проверить всё равно следовало: одна единица Фокуса стоила знания о границе навыка.

Я отключил Анализ и проверил состояние. Голова не болела, буквы на меню сохраняли форму, пальцы не дрожали. До нижнего предела оставалась ещё одна единица, но повторная попытка не даст новых сведений.

Открытая граница своих способностей потянула за собой другие. Анализ не превращат меня в лекаря после одного лечебника, не обнаруживал ложь, если человек умеет идеально держать лицо и может построить безупречный вывод на неверных, но чертовски убедительных сведениях.

Метка подчинялась тому же правилу. Она помогала точнее использовать тело, но не добавляла мышцам силы и не заменяла опыта боя. Оба навыка уменьшали потери между намерением и действием, не создавая того, чего во мне изначально не было. Мне всё равно требовались книги, наставники и чужой опыт, поэтому отвоёванный доступ в учебный архив внезапно стал ещё ценнее.

Мира поймала мой взгляд и вопросительно приподняла брови.

— Почему ты так внимательно меня разглядываешь?

— Размышляю о границах класса, — признался я.

Мира ничего не поняла, но вежливо улыбнулась и кивнула.

Перед уходом я подозвал распорядителя зала и попросил завернуть для Элины что-нибудь из десертов.

Мира посмотрела на меня теплее. Сестра оставалась не одна: в особняке хватало слуг, наставников и охраны, однако мы всё равно уехали без неё, закрылись в отдельном салоне и провели несколько часов там, куда Элину обычно взяли бы с удовольствием. Объяснить причину было сложно, а вернуться с пустыми руками означало лишний раз подчеркнуть, что её исключили намеренно.

К тому же сестра только недавно начала верить, что брат изменился. Если после первого семейного выезда я пройду мимо неё с пустыми руками и усталым лицом, Элина вполне способна решить, что успела мне надоесть или что недавняя доброжелательность была временной. Подобные эмоциональные качели годились бессердечным манипуляторам, которые сначала одаривали человека вниманием, а затем отнимали его ради послушания. Я не собирался превращать обычные отношения с сестрой в способ управления людьми (хотя внутренний Тактик нашептывал, что сестра-разведчица — это идеально).

Распорядитель, отвечавший за подачу блюд, посоветовал взять набор маленьких миндальных пирожных с малиновым кремом: каждое покрыли тонкой розовой глазурью и украсили крошечной сахарной фиалкой. Пирожные уложили в коробку из плотного голубого картона, перевязали серебристой лентой, а затем поместили ещё в один дорожный футляр, чтобы фиалки пережили путь и не превратились в розовую крошку.

— Сначала Элина скажет, что ей вполне достаточно одного пирожного, — заметила Мира, наблюдая за упаковкой.

— Затем съест три, пока будет решать, кому отдать остальные, — ответил Эдвин и неожиданно улыбнулся.

Улыбка выглядела почти неумелой, словно отец давно не пользовался соответствующими мышцами. Мира на мгновение смягчилась, однако не ответила ему тем же и перевела внимание на серебристую ленту.

Разговор в салоне закончился взаимовыгодным соглашением, но обида на мужа, узнавшего о классе раньше неё, никуда не исчезла. Мать обращалась к Эдвину вежливо, ровно и холодно. Со стороны посторонний ничего не заметил бы, мне же после сегодняшнего разговора хватило и обычного наблюдения.

В парадном холле по-прежнему пахло кофе.

Один служитель подал Эдвину перчатки, другой придержал для Миры накидку. Я же стоил, прижимая коробку с пирожными и смотрел на улицу.

За стеклянными дверями стояли три кареты. Лакированный бок экипажа Даллосов блестел под пасмурным светом, а серебряный герб на дверце оставался различим даже сквозь чуть запотевшее стекло и редкие капли дождя.

Швейцар уже потянулся к двери, когда она распахнулась снаружи, впустив порыв холодного воздуха и шумную молодую компанию.

Первым вошёл юноша примерно моего возраста — высокий, длиннорукий, с тёмно-русыми волосами, которые ветер растрепал вопреки явно приложенным усилиям. Дорогой синий камзол сидел на нём хорошо, но верхняя застёжка оказалась расстёгнута, одна перчатка была заткнута за пояс. Голос у него был громкий, почти трубный, совершенно не приспособленный для спокойного диалога.

— Я по-прежнему считаю, что если наставник формулирует условие настолько расплывчато, ученик получает полное право истолковать его в собственную пользу! — громко объявил он через плечо.

Следом вошли три девушки, одинаково незнакомые Корбину. Темноволосая, в сливовом платье и коротком плаще с серебряной вышивкой, слегка улыбалась, а её взгляд рассеянно скользил по зеркалам, лестнице и витринам. Рыжеволосая спутница в тёмно-зелёном дорожном костюме смеялась открыто, не прикрывая рта ладонью вопреки хорошим манерам, и смотрела на юношу внимательно и влюбленно. Третья девушка, светлая, почти пепельная блондинка в кремовом пальто, слушала сдержаннее остальных. Только у неё под мышкой находилась тонкая папка для бумаг.

Все трое были красивы, хорошо одеты и держались в Валье совершенно свободно. Значит, либо принадлежали к семьям подходящего положения, либо сопровождали человека, перед которым двери заведения открывались без всяких вопросов. Впрочем, по качеству одежды и отсутствию малейшей неловкости, первый вариант выглядел вероятнее.

Юноша повернулся, заметил нас, и память Корбина накрыла меня внезапным узнаванием. Ещё мгновение назад передо мной стоял совершенно незнакомый человек, а теперь я знал его походку, голос и несколько сцен, в которых он спорил с наставниками лицея. Передо мной стоял Бренн, один из учеников, которых, по словам Ренна, уже прочили в демонстрационные группы. Умный, наблюдательный, прекрасно схватывающий принципы упражнений и обладающий совершенно невыносимой потребностью проверять каждое правило. Корбин не знал, как Бренн обращается с родителями или людьми, чей авторитет признаёт добровольно, потому что ни разу не встречал его за пределами лицея. Наставнические же распоряжения тот принимал не как руководство или правило, а как приглашение найти в них исключения.

По-настоящему они никогда не враждовали (впрочем, тут неудивительно, Корбин вообще ни с кем не враждовал и не дружил). Бренн не издевался над его слабостью, не отпускал оскорблений и соблюдал положенную вежливость. Просто там, где Корбин предпочитал сначала наблюдать, молчать и записывать выводы в тетрадь, Бренн немедленно вытаскивал любую мысль на всеобщее обсуждение, требовал доказательств, находил исключения и превращал обычный разговор в диспут. Они раз за разом наблюдали друг за другом и, вероятно, оба приходили к ощущению, что собеседник устроен неправильно. Корбин совершенно точно испытывал подобное чувство.

Бренн оборвал фразу на середине шага. Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, осанке и руке с голубым футляром, затем перешёл на Эдвина и Миру. Удивление продержалось меньше секунды. После этого юноша выпрямился, ловким движением застегнул камзол до конца и поклонился с безупречной правильностью, заставив спутниц остановиться у него за спиной.

— Лорд Даллос, леди Даллос, позвольте приветствовать вас, — произнёс он, а затем посмотрел прямо на меня. — Рад неожиданной встрече, Корбин.

В голосе не было ни жалости, ни насмешки, только лёгкий интерес, который Бренн пока удерживал в границах приличий. Это не Лиана, которая обстреляла бы меня вопросами и высосала ответы прежде, чем я успел решить, собираюсь ли отвечать. Я поклонился и произнёс ответное приветствие, не выпуская футляра из руки.

Три спутницы Бренна быстро переглянулись. Темноволосая явно узнала фамилию, пепельная перевела внимательный взгляд с меня на Эдвина, а рыжая начала искоса рассматривать наследника Даллосов, о котором в лицее наверняка ходили слухи. Бренн, разумеется, не мог ограничиться приветствием: его спутницы уже остановились, разговор начался, а оставить молодых дам без представления означало поставить в неловкое положение всех присутствующих.