Звоните Манькову! Дилогия (СИ), стр. 84

Коньяк уже уверенно гулял по крови, предательски развязывая мне язык.

– А еще, – вставил я свои пять копеек, – он мне говорил, что к воякам работать не пойдет. Типа, пацаны из его бывшей конторы таких маневров не одобрят и не поймут.

Зимов нахмурился, так и не донеся до рта ложку с игрой.

– В какой еще конторе? – непонимающе уставился он на Степана.

Степан бросил на меня испепеляющий взгляд, от которого я мигом протрезвел. Однако юлить перед бывшим командиром он не стал.

– В ментовской, Юрий Иванович. Как из госпиталя вышел и в запас уволился, пошел в школу милиции. А оттуда уже прямиком в уголовный розыск. Опером работал.

Зимов поморщился. Для элиты погранвойск КГБ СССР переход в обычное милицейское ведомство исторически считался чем‑то вроде добровольного понижения в касте.

– Значит, погоны поменял? – сурово спросил генерал. – Из чекистов в менты подался?

Степан виновато развел своими огромными ручищами. Мол, а что было делать? Жизнь такая, время дикое.

Зимов сверлил его тяжелым взглядом еще пару секунд, а потом напряжение в кабинете вдруг разом спало. Генерал махнул рукой, окончательно расставаясь с былыми ведомственными предрассудками.

– Да и черт с ним. Ерунда! – примирительно прогудел он. – С кем сейчас не бывает. Времена нынче паскудные, каждый выживает как может. Главное – человеком остался. Ну, давайте выпьем за твое возвращение в родные пенаты, Стёпа! Под мое крыло.

С этими словами Зимов снова ухватил бутылку «Арарата» и в третий раз щедро наполнил наши хрустальные рюмки.

Случилось то, чего я так опасался. Степан, и вполне заслужено, встанет во главе нашей будущей конторы. Но все равно чокался я без особого энтузиазма.

Степан так и замер с недонесенной до рта рюмкой. Его густые брови сошлись на переносице.

– В смысле возвращения? – он непонимающе уставился на бывшего командира. – Мы о чем сейчас, Юрий Иванович?

Генерал зачерпнул маленькой ложечкой красную икру, отправил в рот и безапелляционно заявил:

– Ко мне пойдешь работать. Хватит. Нечего боевому ветерану по ночам пьяную мазуту возить. Не по статусу это, да и не дело вообще.

Степан осторожно поставил рюмку обратно на стол.

– А к вам… кем? – с подозрением в голосе спросил он.

Генерал прожевал, удовлетворенно крякнул и прямо этой же самой чайной ложечкой указал на меня.

– Вот этот ушлый малец сейчас закончит одно свое дело с бумажками, – Зимов кивнул в мою сторону, – и мы на базе ДОСААФ плотно займемся курсами по стрелковой подготовке. Там тебе точно хорошее место найдется, Стёпа.

Степан как‑то неуловимо сдулся, его лицо кисло скривилось. В его глазах не читалось ни капли радости от такой щедрой генеральской перспективы. Я его прекрасно понимал: одно дело – возглавить серьезное охранное агентство, решать вопросы с криминалом и коммерсантами, иметь свою команду и реальную власть. И совсем другое – протирать штаны в пыльном тире.

– Инструктором, что ли? – без малейшего энтузиазма, даже с какой‑то тоской в голосе протянул Степан.

– Ну, для начала, конечно, инструктором, – благодушно отозвался Зимов, совершенно не замечая кислой мины своего бывшего подчиненного. – Поучишь телохранителей спуск плавно выжимать, чтобы себе ногу с перепугу не прострелили. А там, глядишь, развернемся, штат расширим…

Коньяк, уже вовсю гулявший по венам, придал мне наглости. Глядя на потухшего бывшего опера, я понял: Степана пора срочно спасать. Иначе он сейчас из одного только безграничного уважения к своему бывшему командиру подпишется на эту унылую должность тирового надзирателя и сгниет там от скуки.

– Погодите, Юрий Иванович, – решительно встрял я в беседу ветеранов. – У нас со Степаном на этот счет есть идея получше. Гораздо масштабнее.

Зимов осекся на полуслове с кусочком лимона в руке. Густые генеральские брови грозно сошлись на переносице – он явно не привык, чтобы какой‑то сопливый студент перебивал его в тот самый момент, когда он вершит судьбы подчиненных.

– Да? – Зимов смерил меня свинцовым взглядом, от которого хмель сразу отступил. – И какая же у вас, позвольте узнать, идея?

– Бизнес‑предложение, Юрий Иванович, – я постарался придать голосу максимум солидности, хотя после нескольких щедрых порций «Арарата» это требовало определенных усилий.

Генерал замер. Медленно откусил кусок лимона и тяжело, с чувством надвигающейся катастрофы, вздохнул.

– Ах, бизнес… Опять у тебя бизнес⁈ – Зимов возвел глаза к закопченному потолку, словно прося у армейских богов терпения. – Знаешь, Маньков, я многое повидал на своем веку. Очень многое. Войну прошел, генеральных секретарей хоронил, перестройку эту проклятую пережил… Но иногда мне становится по‑настоящему страшно, когда ты вот с таким невинным комсомольским лицом начинаешь озвучивать свои предложения!

Степан рядом тихо хмыкнул, пряча улыбку в кулак.

Генерал прожевал, крякнул и решительно хлопнул широкой ладонью по столешнице, подводя черту под официальной частью застолья.

– Значит так, стратеги. В кабинетах такие дела не решаются. Атмосфера не та. Предлагаю сменить дислокацию и переместиться в место, где эти самые ваши капиталистические предложения обсуждать будет куда сподручнее. Да и для моей нервной системы безопаснее.

– В ресторан? – с сомнением спросил я.

Вообще‑то посидеть за столиком и покушать чего‑нибудь вкусненького я любил. Но второй день подряд – явный перебор.

Зимов медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго, внимательно и очень выразительно. Именно так матерый степной орел смотрит на слепого, неоперившегося птенца, который только что пискнул из гнезда какую‑то несусветную глупость.

– Ресторан? – генерал презрительно фыркнул. – Мелко плаваешь! Какой еще, к лешему, ресторан? Чтобы нам там всякая шантрапа в рот заглядывала и чужие уши наши разговоры грели? Нет, есть вариант поинтереснее.

Глава 15

Я умирал.

В самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Глаза я открыть не мог – их заливало соленым потом и обжигало паром. Дышать было нечем: раскаленный воздух обжигал горло при каждом вдохе, будто я хлебал кипяток вместо кислорода. А Степан… Степан хлестал меня веником так, что на третьем или четвертом ударе я отчетливо почувствовал, как сердце в груди спотыкается, замирает на долю секунды, а потом судорожно, рвано бухает снова, будто одумавшись в последний момент.

– Хорош… – просипел я, но собственный голос показался мне чужим, доносящимся откуда‑то издалека, из другой комнаты, из другой жизни.

– Терпи, – донесся добродушный бас Зимова.

Я услышал, как звякнул ковш о край шайки, а следом – короткий, деловитый плеск. Генерал зачерпнул воды и выплеснул ее на раскаленные камни.

Печка отозвалась злым, шипящим взрывом пара. Волна нового жара ударила мне в лицо и грудь почти физически, как удар кулаком – плотная, обжигающая до самых легких. На секунду мне показалось, что кожа сейчас просто начнет плавиться, стекая с костей, как воск со свечи. Я хватанул ртом этот раскаленный воздух и закашлялся, не в силах протолкнуть его дальше в горло.

– Ух, хорошо пошло! – довольно крякнул Зимов, будто наблюдал за особо удавшимся салютом, а не за медленной казнью подчиненного.

Я попытался приподняться с полка, вырваться из этого пыточного ада, но тяжелая ладонь Степана легла мне на лопатки и вдавила обратно в шершавое дерево.

– Куда? Мы только начали, – весело сообщил он и обрушил на мою спину новую серию хлестких, обжигающих ударов.

В ушах нарастал глухой, монотонный гул, будто кто‑то включил на полную мощность старый советский телевизор, настроенный на несуществующий канал. Перед закрытыми глазами вместо привычной темноты плыли рваные багровые пятна. Слюна во рту стала вязкой, будто я жевал не воздух, а раскаленный гудрон.

И вот тогда – а я читал, что именно так бывает перед смертью, во всех этих дурацких статьях про клиническую смерть, – передо мной понеслась вся жизнь. Обе разом, вперемешку, без всякого уважения к хронологии.