Порочное море (ЛП), стр. 53
Она тяжело сглатывает, её ладони сжимаются в кулаки:
— И как… как они тренировали тебя?
— Пытками.
Острие клинка полосует шею мальчика. Кровь бьёт фонтаном. Мальчик задыхается, багровые капли пузырятся на его губах и стекают на холодный мраморный пол — но на этот раз ему удаётся сдержать крик. Его режут снова. И снова. Он подавляет эту агонию, каждую её каплю, думая только об отце. О том, кем он станет, если провалит Испытания.
Я моргаю, прогоняя воспоминания. Они больше не принадлежат мне. Они принадлежат кому-то другому. Кому-то более молодому. Более глупому. Слабому.
— Я знаю, что это было нелогично. Знаю, что ты всё равно почувствовала бы эту боль через шнур. Но я слишком хорошо знаю, на что они способны… и я просто не хотел, чтобы они делали это с тобой. Не тогда, когда я могу взять это на себя.
В туннеле воцаряется тишина. Удушающе горячая, словно под каменным полом тлеют угли. Взгляд русалки медленно сканирует моё тело, задерживается на крыльях — слишком пристально, чтобы это можно было назвать безразличием.
А затем она тихо говорит:
— Я бы тоже с этим справилась.
Я издаю короткий, горький смешок:
— Я не сомневался в тебе, Зефира.
— Знаю. — Она наклоняется вперёд, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Через связь мгновенно проносится вспышка чужой боли. Отголосок девичьего крика — молодого, отчаянного, дикого — буквально бьёт по моим барабанным перепонкам. Столько концентрированного страдания, что мои лёгкие сжимаются, а в глазах темнеет. Но так же быстро, как появилось, это эхо исчезает. Словно мне всё просто померещилось. — Я умею справляться с болью, чернокнижник. — Она не пытается отгородиться от связи. От своей правды.
Чёрт.
— У тебя тоже… — Я не нахожу в себе сил закончить вопрос. Не могу спросить, через какой кошмар прошла она, когда сам едва держусь на плаву от собственных воспоминаний.
— Да. — Она слегка ведёт плечом, опуская подбородок на колени. — То, что происходит сейчас, — даже близко не самое худшее из того, что мне довелось пережить. По крайней мере… — Она на секунду запинается. В её глазах идет невидимая борьба, нос испуганно морщится, а на лице сменяется десяток эмоций. — По крайней мере, сейчас я хотя бы не одна. — Она смотрит на меня. Смотрит так, словно вонзает скальпель мне под кожу и перебирает органы. Словно она видит каждую мою мысль и ни капли не боится этой кровавой грязи внутри. — И ты тоже не один. Какими бы испорченными мы ни были, сейчас мы есть друг у друга. Если мы будем держаться вместе, возможно, мы выберемся. Я не… я очень не хочу умирать, Арион.
Сам не зная зачем, я спрашиваю:
— А чего ты хочешь?
Она издаёт короткий, удивлённый смешок:
— Знаешь, меня ещё никто об этом не спрашивал.
Это интригует меня ещё сильнее. Я пододвигаюсь ближе, мои крылья невольно подаются вперёд, словно тоже прислушиваясь.
— Я спрашиваю сейчас.
— Хорошо, чернокнижник. — Она улыбается, и по моей коже пробегает разряд, будто от удара молнии. — Что ж… мой отец думал, что я продолжу семейное дело вместе с братом. — Заметив моё недоумение, она поясняет: — Моя семья занимается дрессировкой морских обитателей в помощь другим мерроу. Осьминоги, рыбы, дельфины, кальмары — кого угодно. Они обучают их охоте, собирательству, чистке рифов, доставке посланий. Чему угодно.
— У меня когда-то был домашний осьминог по имени Боб, но он вообще меня не слушал. Каждый раз, когда я пыталась научить его командам, он просто уплывал собирать кораллы. А потом ел их и смотрел на меня своим дебильным взглядом. Ни единой мысли в этой круглой голове. — По мере того как она говорит, её плечи расслабляются, она откидывается на стену и выпрямляет ноги. Расслабляется.
Я приподнимаю бровь:
— Ты назвала осьминога Бобом?
— Да. И если бы ты его знал, ты бы меня понял. Я втихаря брала его к себе в постель, чтобы спать вдвоём, и почти каждое утро просыпалась от того, что пара щупалец обернуты вокруг моей шеи, а ещё одна запуталась в волосах. А когда отец вваливался в комнату крикнуть, что завтрак готов, эта скотина от испуга пускала чернила. На меня, на кровать, на пол. Тот ещё придурок. — Несмотря на ворчание, её глаза светятся теплом. Это зрелище бьёт мне под дых. Она чертовски красива.
— Значит, дрессировка отпадает.
— Богиня, да. Без вариантов. А потом я сбежала из дома, и мне пришлось выживать за счёт собственных мозгов…
— И воровства, — вставляю я.
Она закатывает глаза, но без прежней злости:
— Называй это как хочешь, чернокнижник. У меня талант к интригам и побегам из безвыходных ситуаций. Но я никогда не думала, что это навсегда. Я всегда надеялась, что это временно. Что однажды я сорву такой куш, который обеспечит мне свободу, и я смогу обосноваться в каком-нибудь тихом коттедже на суше и просто… жить. Никаких врагов, никаких забот. Только покой, тишина и утреннее пение птиц.
Я не могу сдержать скептическую гримасу:
— И это твой великий план? Просто гнить в глуши в каком-то доме после всего этого?
Она сверкает глазами:
— А у тебя есть вариант получше?
Я закладываю руки за голову и откидываюсь назад, опираясь на собственные крылья. Они мягко пружинят, сглаживая острые камни.
— Безграничная магия. Мировое господство. Абсолютное величие.
— Скромно.
— Я всегда стараюсь не завышать ожидания.
— Заметно, учитывая, что «безграничная магия» стоит у тебя на первом месте. — Её губы дёргаются в попытке сдержать улыбку, и она театрально вздыхает: — Я всё больше убеждаюсь в своей правоте.
— При том, что ты постоянно ошибаешься?
Она пропускает колкость мимо ушей:
— Ты считаешь, что твоя ценность измеряется исключительно твоей магией.
— Нет. — Я качаю головой. — Я знаю, что моя ценность измеряется моей магией. Ты прожила в Крестфолле достаточно долго. Какое ещё будущее есть у ребёнка на этих улицах? Ты либо аристократ, либо…
— Нищий, — заканчивает она.
— Гниль, — поправляю я. — Чернокнижники очищают этот город, и для этого им нужна магия.
— Что-то незаметно. Когда я была там в последний раз, на улицах заправляли шесть крупных банд.
Теперь наступает моя очередь злиться:
— Мы подчиняемся строгому закону. Мы не имеем права летать по городу, взрывая штаб-квартиры банд и сжигая торговцев дурью по собственному желанию.
— Серьёзно, Арион? Расскажи об этом островах Гринвуда.
— Предпочёл бы не вспоминать.
Пауза. Тяжесть того, что произошло на острове, оседает в груди каждого из нас. Зефира с мрачным видом теребит подол рубашки.
— Как думаешь… там хоть кто-то выжил?
— Нет.
Она вздрагивает, и её скорбь тяжёлой волной передается через серебряную нить. Мне до безумия хочется понять, как существо, которое само пережило столько дерьма и устроило столько хаоса, умудряется оставаться такой мягкой внутри? Как эта русалка-воровка, которая минуту назад готова была вцепиться мне в глотку, сейчас искренне страдает из-за гибели острова, который пытался её уничтожить?
— Единственные, кто несёт ответственность за те смерти, — это те, кто нанёс удар. Не мы. Да, я уничтожил их землю, но моя магия не тронула людей. Культ Мортис — вот на ком кровь погибших. Но точно не на тебе. — От этих мыслей к горлу подступает тошнота, я поднимаюсь на ноги и, расправив крылья, протягиваю ей руку: — Пойдём. Нам нужно поспать.
Она колеблется, глядя на мою ладонь, но не спешит протягивать свою.
— Был момент… когда мы поняли, что библиотека уничтожена, земля мертва, а толпа прибывает… если бы они напали, я бы дралась. Я бы убила их. Разве это не делает меня виновной? Если бы не культ, это сделали бы мы. Я. — Она поднимает на меня глаза, полные тёмных теней, выискивая в моём лице ответ. Нет — утешение. Я не убираю руку. — У меня такое чувство, будто я постоянно бегу, бегу, но никогда — к чему-то. Всегда только от. От мира. От смерти. От самой себя. Но «от» — это не направление. Это бег по кругу. Я наступаю на те же грабли, история повторяется, а время не ждёт. Я старею, а моя жизнь не становится лучше, чем в тот день, когда я пустилась в бега. Я не хочу быть такой, какая я есть. Не хочу, чтобы из-за меня гибли люди. Но я бегу так долго… что уже просто не умею останавливаться.