Порочное море (ЛП), стр. 51

— Смешно. — Я прислоняюсь спиной к острой стене и откидываю голову на камень. — Гавриал не убьёт нас. Он заядлый игрок, но никогда не был убийцей. И он умён. Он знает о Безднах больше, чем я. Хотя я не знаю, насколько он будет лоялен. Он всегда будет заботиться в первую очередь о себе. — Впрочем, как и я, верно? Разве не поэтому я спас русалку от виселицы?

— Нежелание умирать — это я могу понять, — признаётся она.

— Я тоже.

Знакомая тревога проносится по серебряной связи. Я беру его в руку, проводя большим пальцем по деликатной поверхности. Она мягко выдыхает в ответ. Звук, кажется, отражается от каждой стены.

Хотя это первое мгновение, когда я остался наедине за последние несколько дней, и, хотя у меня нет для этого никаких причин, кроме, возможно, самосаботажа, я вызываю искру магии из жара между рёбрами. Визуализируя её чешуйки, капли солёной воды на каждой из них, я мысленно высушиваю их. С одним лишь взмахом ресниц мне удаётся превратить её хвост в ноги. Я понимаю, что всё сработало, когда она ахает. Затем она прочищает горло.

— Спасибо.

— Благодарность от русалки? — вторю я с сухим смешком. — Замри, моё сердце.

Шаги звучат тихо и неуверенно в гроте, переходя в туннель, где Зефира заглядывает внутрь. Она сменила свои изодранные юбки и сломанный лиф на рубашку Гавриала. Должно быть, я высушил и её тоже. Пуговицы с трудом удерживают ткань на её груди и бёдрах. Ткань слишком тесная, слишком маленькая. Я свирепо смотрю в потолок, после чего снимаю собственную рубашку, высушиваю её магией и швыряю в неё.

Она с лёгкостью ловит её:

— Это ещё зачем?

— Выглядишь так, будто тебе неудобно.

Её лоб прорезает мягкая, обеспокоенная морщинка:

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. — Я приподнимаю шнур. — Я чувствую это.

Её пальцы тянутся к пуговицам, и она начинает расстёгивать их. Когда я крепко зажмуриваю глаза, она снова смеётся:

— Там нет ничего, чего бы ты ещё не видел, чернокнижник.

Но она не понимает. Эти последние несколько дней сломали меня. Они уничтожили меня. Раньше я контролировал свои эмоции. Раньше я, чёрт возьми, вообще ничего не чувствовал. Теперь всё, что я знаю, — это боль, истощение и выгорание.

— Ладно. Я прилична. Можешь снова смотреть.

Я приоткрываю один глаз, чтобы убедиться, и она порочно улыбается мне. Устроившись на старом ящике, она скрещивает ноги, и моя рубашка задирается высоко по её бёдрам. Твою мать. Она выглядит как ожившая картина: плавные изгибы, золотистая кожа, глаза, блестящие от лукавства и чего-то ещё — чего-то тайного и тёмного. Её язык касается губ, чтобы увлажнить их, и я напрягаюсь.

Она — чистая пытка.

Я отвлекаюсь, материализуя буханку хлеба, головку сыра, две груши и бутылку клубничного вина. Простая еда. Простая магия. Мы не ели нормально с тех самых пор, как… боги, когда? Её желудок урчит при виде еды. Она спрыгивает с ящика, чтобы подойти ближе, и я раскладываю угощение на бочке.

— Богиня, это выглядит божественно. — Она без приглашения впивается зубами в хлеб, издавая стон при первом же укусе. Она собирает упавшие крошки большим пальцем, прежде чем слизать их с кончика пальца. Пожалуй, это было не лучшее отвлечение. — Как ты это делаешь? — спрашивает она после следующего куска.

— Магию?

Она кивает и забирает сыр из моей руки, счищая слой оранжевого воска.

— Пока я могу представить место, откуда я её заимствую, брать еду на самом деле довольно просто. В башне они держат специальное хранилище, чтобы чернокнижники могли материализовать всё необходимое в экстренных случаях.

— «Они», — подмечает она.

— Что?

— Ты сказал «они», а не «мы».

Я не отвечаю. Она и не настаивает. В течение нескольких минут мы едим в тишине. Это довольно комфортно. Она прикладывается губами к горлышку бутылки вина и пьёт в своё удовольствие. Я съедаю огрызок её груши, когда она заканчивает с ней. Мы спорим из-за сыра, и она забирает последний кусок хлеба. Когда всё кончено, она садится на землю напротив меня, подтянув ноги к груди.

— Зачем ты это делаешь?

Как всегда, я понятия не имею, о чём она говорит. Она словно существует в другой плоскости, видя кусочки пазла, невидимые для остальных.

— Людям требуется пища, чтобы жить. Иногда мы едим до трёх раз в день.

Она хмурится и швыряет винную пробку мне в лицо. Я ловлю её с тихим рокотом смеха.

— Я имею в виду, зачем ты продолжаешь использовать магию, если она причиняет тебе боль? — Прямой вопрос повисает между нами, точно порох, взрываясь в моей груди от удара. — Я чувствую это, — говорит она, повторяя мои более ранние слова и наматывая серебряный шнур на палец. — И… твоя грудь. Когда ты используешь магию, чёрные чернила расползаются.

— Это не чернила; это моя кровь гниёт в венах. — Правда колеблется на языке. Могу ли я признать это? Стоит ли? Зефира — мерроу. Но, рассуждаю я, она также связана со мной. Теперь мы в этом вместе, к лучшему или худшему.

Она прикусывает нижнюю губу:

— Так… почему бы просто не остановиться?

Я сажусь, прислоняясь головой к стене; мои ноги вытягиваются вдоль туннеля и едва касаются её коленей. Этого лёгкого касания достаточно, чтобы я почувствовал его каждой клеточкой тела.

— Испытания Чернокнижников, по сути, переплавляют нас в чистую магию. Всё, чем я был до этого, стерто, и теперь осталось только это. — Я заставляю биолюминесценцию вокруг нас разгореться ярче. Она пульсирует яростным светом. — Я и есть магия. Если я перестану её использовать, то умру.

Зефира подносит руку к глазам, зажмуриваясь от яркости:

— А если ты продолжишь её использовать…

— Я тоже умру. — Я делаю вдох. Один короткий вдох, прежде чем разрушить всё, что она, как ей кажется, понимает. — Я умираю, Зефира. Мы умираем.

ГЛАВА 19

АРИОН

Лицо Зефиры бледнеет. Она запускает пальцы в волосы, с силой потянув их назад, отчего моя собственная кожа на голове отзывается сочувствующей болью. Ярость, шок и отчаяние отравляют серебряный шнур.

— Но… я ведь привязана к тебе, чернокнижник.

— Знаю, русалка. — Я приглушаю биолюминесценцию стен, чтобы самым ярким пятном в гроте снова стали её розовые волосы. — Именно поэтому нам нужно сердце. Я смогу поглотить его магию. Чистую, первозданную божественную силу. С её помощью я разорву нашу связь. Ты будешь свободна.

«И я тоже», — отчаянно думаю я. Хотя уже понятия не имею, как выглядит эта самая свобода. Вернуться в башню? К старейшинам, которые натравили на нас культ? В город, который я так и не смог исправить?

— Мы умираем, — повторяет она едва слышным шёпотом. Осознание звучит как смертный приговор. Она гипнотизирует взглядом пустоту между нами, пробуя эти слова на вкус снова и снова, прежде чем поднять на меня глаза: — Так вот почему я время от времени чувствую эту… эту дикую усталость, верно? — Её взгляд приковывает меня к месту. — Это из-за тебя. Потому что ты… потому что мы…

— Да, — выдыхаю я. — Из-за этого.

Следующий вдох даётся ей ещё тяжелее. С ещё большей печалью. Она никнет, и влажная розовая прядь падает на её левый глаз.

— Я должна была догадаться.

«Нет».

— Я должен был сказать тебе сразу.

— Ну да. — Она бросает на меня свирепый взгляд, но в нём уже почти не осталось прежнего огня. — Это очевидно. — Её губы сжимаются, и она начинает нервно ковырять заусенцы. — Значит, чем больше магии ты используешь, тем быстрее мы сгораем.

Я заставляю себя не отводить глаз:

— Да.

— Замечательно. — Она резко откидывает волосы назад и выпрямляется. На этот раз её взгляд буквально обжигает меня изнутри: — Тогда тебе нужно прекратить ровнять острова с землёй! О чем ты вообще думал, Арион? — Она всплескивает руками и с силой пинает меня по голени. Резкая боль взрывается через связь, ударяя по нам обоим. — Ты совсем из ума выжил? Нельзя… нельзя взрывать всё подряд, когда на кону стоят наши жизни! — Она замахивается для второго удара, но я перехватываю её за щиколотку. Резко дёргаю на себя, заставляя её потерять опору, соскользнуть со стены и покатиться прямо ко мне. От этого прикосновения у неё перехватывает дыхание. У меня тоже.