Порочное море (ЛП), стр. 27

У меня нет другого выбора. Мне нужно найти сердце Мортема.

Она нужна мне.

Я предал своё королевство, нарушил клятвы, сбежал из дома. У меня больше нет времени искать другой путь, другую мерроу, что-либо другое. Я умираю. Я умираю, и есть только один путь вперёд.

Мне придётся положиться на русалку, которая меня уже однажды предала.

Она всё ещё свирепо смотрит на меня, переводя взгляд с моих ран на мои крылья, словно сама что-то взвешивает. Мне абсолютно насрать, что именно и что она чувствует — горит ли её горло так же, как моё, или костная усталость тоже навалилась на неё.

Нет. Если это сработает, мне нужно, чтобы она поняла. Мне нужно, чтобы она знала — без тени сомнения, — что ей больше не удастся меня обмануть.

Я здесь главный. Я всё контролирую.

И я растрачу все остатки своей силы, чтобы доказать это, даже если это убьёт меня раньше, чем она успеет сделать это сама.

Мои крылья, должно быть, согласны со мной, потому что левое резко вытягивается вперёд и вздёргивает её подбородок вверх с большей силой, чем необходимо. Оно дрожит, как кулак перед её лицом, словно предупреждая, напоминая о том, что произойдёт, если она попытается предать нас снова. Я чувствую этот удар по подбородку так, словно он пришёлся по мне самому. К счастью, я привык к боли. Игнорировать этот свежий укол раны для меня так же просто, как дышать.

Зефира, однако, отпрянула с отвращением, отбивая крыло в сторону. Мерзкая дрожь пробегает по моему позвоночнику от этого прикосновения.

— Как ты мог заметить, — огрызается она, — на моём теле нет этих дурацких перьев. Так что если я вырву их из твоих крыльев, мне может быть совсем не больно. Кровоточить будешь только ты.

Я не уверен, что верю в это. Я скалю зубы в улыбке, представляя её сломленной и окровавленной:

— Это тот риск, на который ты готова пойти?

— Ударь меня ещё раз и узнаешь. — Её ногти скребут по камню, выбивая гальку и ракушки, пока она готовится к новому броску. К атаке. Я вижу это в её глазах — жажду крови. Ярость. Она ненавидит всё это так же сильно, как и я, и — как и в камере — она не умеет скрывать свои эмоции. Они тлеют в её взгляде, каждая из них.

Что, гипотетически, должно облегчить контроль над ней. И раз уж она у меня в долгу… возможно, я смогу обернуть это в свою пользу.

Я скрещиваю руки на груди:

— У моих крыльев своя голова на плечах. Не думаю, что им понравилось тонуть.

— Своя голова на плечах? Что за херь это значит?

Мои крылья содрогаются, раскрываясь во всю ширь под её критическим взглядом, и это движение отзывается глубокой болью между лопатками. Я чувствую её всем своим нутром, хотя эта боль более привычна, чем любая другая. Мои крылья на данном этапе ничем не отличаются от остального тела, за исключением того, что они гораздо более своенравны, чем любая обычная конечность.

— То есть это не ты… двигаешь ими?

Я пожимая плечами, и перья топорщатся:

— Нет.

— Как…

Маховые перья вытягиваются вперёд, прижимаясь к её губам, заставляя её замолчать под слоем золота и слоновой кости. Она яростно отмахивается, отползая назад на своём хвосте, словно её собственная чешуя была чем-то менее оскорбительным. Менее отвратительным.

— Мы не любим говорить об этом, — произношу я, пока она убирает белую пушинку со своих губ.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, выглядя так, будто её сейчас снова вывернет:

— Вы оба сумасшедшие.

— Сказала мерроу.

Она усмехается:

— Я бы вырвала твои ногти из ногтевого ложа прямо в эту секунду, если бы это не причинило боль и мне тоже.

— Да, — произношу я монотонно, — ведь я спас твою жизнь. — Она продолжает свирепо смотреть на меня, но мне абсолютно плевать. — Почему — если ты должна мне долг жизни — я истекаю кровью, когда ранят тебя?

— Мы что, пытаемся сейчас научно проанализировать дар божества? — Она закатывает глаза к небесам с ещё более преувеличенным снисхождением, и, боги, я бы с удовольствием сомкнул руки на её горле. — Возможно, потому, что долг жизни невозможно вернуть, если должник будет мёртв. Мы связаны, придурок. Конечно, если хочешь перерезать мне глотку, чтобы доказать обратное — милости прошу.

Она вытягивает шею, натягивая свежий порез и обнажая воспалённый розовый след от петли. Он уродует её кожу наряду с дюжиной — сотней — мелких серебристых шрамов. Они мерцают на её золотистой коже, на руках, спине, животе.

Интересно.

Но эти шрамы — не то, что я могу использовать сейчас. Мне нужно разобраться в тонкостях этого долга и понять, действительно ли он так глубок, как она утверждает. Мы оба истекаем кровью в унисон. Её боль стала моей болью, но единственный способ узнать наверняка — убедиться, что всё это реально, а не просто манипуляция мерроу — это магия. Моя магия.

Я прижимаю кулак к сердцу, закрываю глаза и делаю вдох. Моя магия откликается мгновенно, словно только и ждала этого момента, почти с охотой проносясь сквозь рёбра. Но я не морщусь от этой сногсшибательной боли. Я не стону и не сгибаюсь пополам, как умоляет моё тело. Вместо этого я открываю глаза и раскрываю ладонь. Зефира ругается, её глаза округляются, и она отползает назад, прочь от меня. Прочь от этого.

Однако она не может сбежать. Никто из нас не может.

Мы действительно связаны.

Светящаяся серебряная нить — миллион сверкающих капель морской воды и алмазов — соединяет моё сердце с её. Доказательство долга жизни. Доказательство связи.

Чёрт.

— Нет, — хнычет она. Её пальцы обхватывают серебряную нить, и она дёргает за неё. Моё сердце замирает, и воздух с шумом вырывается из лёгких. Инстинктивно я тяну нить обратно к себе, и она с выдохом хватается за грудь: — Нет, нет, нет. — По какой-то причине — хотя это лишь физическое воплощение истины, которую она и так знала, — сейчас она выглядит полностью паникующей. Вопреки здравому смыслу, я подхожу ближе к ней. Серебряная связь укорачивается с уменьшением расстояния.

Она в ужасе смотрит на неё.

— Я прикована к тебе. — Её голос срывается на шёпот, прерываясь на этом слове. Прикована. Она лихорадочно качает головой, впиваясь ногтями в нить, и я морщусь от этого ощущения. Каждое колебание чуждое, неестественное. Она, похоже, согласна со мной, натягивая её ещё сильнее. Притягивая меня ближе. — Заставь… заставь это исчезнуть. — Когда я не отвечаю на её выпад мгновенно, она шипит: — Я сказала, убери это! Живо!

Свирепо глядя на неё, я зажимаю нить в кулаке и приказываю ей исчезнуть. Но магия в моей крови… на этот раз она мне не подчиняется. Растерявшись, я пробую снова. Теперь магия обжигает меня, проходя сквозь связь, но вместо того чтобы исчезнуть, нить лишь затвердевает на ощупь. Серебро сияет между нами. Яркое и непреодолимое.

Зефира смотрит на него с явной враждебностью:

— Почему это не работает? Почему оно всё ещё здесь?

— Это не имеет никакого отношения к моей магии, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это полностью твоя вина. Я лишь вызвал физическое доказательство связи, а теперь…

— А теперь?

Я заставляю себя произнести это, ненавидя каждое слово:

— А теперь я, похоже, не могу убрать его обратно.

Её челюсть сжимается, и решимость вспыхивает в её взгляде за долю секунды до того, как она бросается вперёд. Я не успеваю приготовиться — мне это и не нужно. Она бросается на меня и сбивает на землю; её руки смыкаются на моём горле, а ногти впиваются в кожу. Её тело прижимается к моему. Серебряная нить пульсирует светом, связывая нас узлами, пока она пытается выдавить из меня жизнь. Пока она вместо этого выдавливает жизнь из нас обоих.

Она кашляет — хрипит — там, где я держусь. Я не издаю ни единого, мать его, звука. Вместо этого я перемещаю руки на её покрытые чешуей бёдра; их солоноватая влага впитывается в мои пальцы, пока она замирает надо мной, её взгляд дикий и отчаянный. Её хватка не ослабевает до тех пор, пока в моих глазах не темнеет, а лёгкие едва не лопаются. Тогда, и только тогда, она наконец отваливается от меня в сторону.