Порочное море (ЛП), стр. 2

Мужчины передо мной обмениваются испуганными взглядами. Один из них тянется толстыми, неуклюжими пальцами к сиротливо лежащему на полу мечу. Прежде чем он успевает схватиться за рукоять, я с силой наступаю на его запястье и выворачиваю каблук так, как учила меня королева — так, чтобы перебить каждую косточку в его хрупком предплечье. Он вскрикивает от боли, и я упиваюсь этим звуком.

Опустившись на одно колено, я провожу украденным мечом по его металлической нагрудной пластине. Серебро по золоту. Оно издает самый пронзительный, режущий слух скрежет.

— С-сирена, — выдавливает он дрожащими губами. Его лицо побледнело до тошнотворного цвета морской пены, а лоб покрылся крупными каплями пота. Он знает, что его ждёт; он наверняка слышал истории об ужасных сиренах Селя, ещё будучи ребёнком на коленях у матери.

— Сирена, — соглашаюсь я, слегка наклонив голову. Короткие пряди цвета закатного персика падают мне на глаза, когда я скрещиваю руки поверх костяно-белых доспехов моего народа. — Я могла бы подчинить себе последние крупицы твоего разума одной единственной нотой. Тебе страшно, человек? — Он не отвечает, решительно стиснув зубы, поэтому я хватаю его за подбородок свободной рукой и дёргаю его голову в сторону его товарища. — Я могла бы заставить тебя впиться зубами в твоего друга. Как думаешь, каков он на вкус? — Когда он снова ничего не отвечает, я наклоняюсь ближе, вдыхая его страх. — Это ведь праздник, верно? Может, вам стоит сожрать друг друга?

Запах свежей мочи бьёт мне в нос. Не могу понять, от этого стражника или от другого. Оба дрожат, как хрупкие побеги водорослей в летний шторм. Трусы. Я отталкиваю его лицо, отвращение подступает к горлу, словно желчь. Эти люди не стоят всей полноты моего гнева. Нет, он прибережён для их короля.

Я поднимаюсь, вздернув подбородок, и с презрением смотрю на жалких стражников.

— П-п-пожалуйста, — бормочет второй, складывая руки в подобие молитвы. — Пощади меня. Я не сделал ничего плохого. Я… я никогда не причинял вреда мерроу. — Его глаза отчаянно расширяются от того, что он видит в моём лице. — Клянусь.

Если бы не ярость, полыхающая в моей груди, меня бы вырвало прямо на его сапоги.

Оскалив зубы, я пинком разворачиваю его лицо к мерроу с лавандовыми волосами, к десяткам других, что покачиваются рядом с ней. Униженных и осквернённых. Мёртвых.

— Возможно, и нет, — рычу я, — но ты охраняешь сад, где их развесили. Ты защищаешь тех, кто глумится над нашими покойниками. Кровь, испачкавшая их руки, перешла и на твои. Ты весь в ней. Всё это королевство ею пропитано.

— Пожалуйста…

— За павших, — говорю я и перерезаю ему горло прежде, чем он успевает закончить мольбу.

Слова вырываются из его уст вместе с бурлящей кровью. Второй стражник пытается зашевелиться, подняться на свое единственное здоровое колено, но я пронзаю ему череп прежде, чем он успевает сбежать. Я протыкаю его мозг так же легко, как можно проткнуть губку. Он заслуживает куда худшего. Все они.

— Восток в безопасности, — бросаю я сёстрам. — Пора устроить резню.

— Да пребудет с нами удача, — тихо напевает Филла, удаляясь.

— Да пребудет с нами удача, — эхом отзываемся мы с Аргонией.

В этом пожелании нет нужды. Богиня на нашей стороне. Королевству осталось недолго.

Мы распахиваем свои ворота одновременно, в идеальной синхронизации, и маршируем в королевский сад Мортии. Филла, с её ослепительно синими волосами и синими губами, направляется к самой большой толпе под самыми свежими трупами мерроу. Рыжеволосая Аргония движется к бару, окружённому масками. А я…

Я устремляю взгляд на короля.

Сидя на сверкающем троне в центре сада — троне, украшенном переливчатой чешуёй, — он запрокидывает голову в неистовом смехе, и его золотая корона едва не слетает с золотых волос, пока он не вскидывает руку, чтобы поймать её. От этого движения кубок в его другой руке опрокидывается, но он лишь смеётся громче, пока вино разливается по полу. Его глаза мерцают тёмно-карим восторгом за чёрными перьями вороньей маски.

Окружающие подхалимы следуют его примеру, похрюкивая и хихикая, словно идеальные маленькие марионетки, коими они и являются. Выступают перед своим кошмарным хозяином. Столь поглощенные близостью к монарху, они даже не замечают меня — ни костяно-белых доспехов Селя, сжимающих мою грудь и бёдра, ни персиковых волос, вьющихся у ушей.

Ни меча в моей руке, капающего алым на их блестящий мраморный пол.

Разумеется, крики они замечают.

У бьющего фонтана с кристальной водой пьяный придворный, держащий два кубка ягодного вина, натыкается на Аргонию. Моя сестра не ждёт извинений. Она просто хватает мужчину за голову обеими руками и сворачивает ему шею. Главным преимуществом Аргонии всегда была её… что ж, сила. Даже не будь она сиреной, рождённой в Селе, она оставалась бы одним из самых смертоносных оружий в океане. В мире. А когда из твоих пальцев свисает голова придворного… это, знаете ли, трудно не заметить.

В мгновение ока вокруг неё взрывается фонтан крови, за которым следуют вопли паники и ужаса. Человеческий труп валится на пол, и моя сестра поворачивается, вонзая ногти в щеку пышнотелой женщины, вырывая белую плоть почерневшими ногтями. Аргония бьёт женщину ногой в грудь, вытаскивая пальцы. С криком женщина отлетает назад, прямо в фонтан, разбивает череп о камень и тут же оседает. Ещё один труп, пока вода окрашивается в алый. Теперь моя очередь смеяться.

И я смеюсь… смеюсь и проклинаю эту женщину на одном дыхании, пинком сбивая с ног другую, что в ужасе проносится мимо. Ломаю ей колено, всё ещё смеясь, пока Аргония пикирует вниз, чтобы сломать всё остальное.

Они смеялись, когда убивали этих мерроу. Они смеялись, когда мазали себя чешуёй моих сородичей.

Внезапно посреди этого хаоса взгляд короля пересекается с моим. Я подношу меч к губам и слизываю кровь с клинка. Его глаза сужаются от неприкрытой ненависти. Он протискивается вперёд, грубо расталкивая подхалимов, бегущих во всех направлениях.

— Мерроу, — цедит он сквозь зубы.

— Убийца, — шиплю я в ответ.

За моей спиной нарастают крики, но мои сестры не поют. Мои пальцы крепче сжимают украденный меч, пока Констан подходит ближе. Я тоже не пою — пока нет, — потому что мы хотим, чтобы они знали, хотим, чтобы они боялись так же, как боялись те, другие. Все те мерроу над нашими головами. Прежде чем лишить их воли, лишить их жизней, мы хотим, чтобы они поняли: они проиграли.

— Ты заплатишь за свои преступления, Констан. Ты будешь страдать. Моё имя — Аурелия из Селя, и мы с сёстрами наконец поставим тебя на колени.

— Я — король Констан. — Он выхватывает кинжал из заднего кармана, такой же расшитый камнями, как и его штаны, и выставляет перед собой в слабой попытке защититься. Слишком медленный, слишком неповоротливый от вина. — И я так не думаю, демон.

Он ждёт, что я нападу, как мои сёстры, что стану драться с ним на мечах. Из-за Аргонии он ещё не понимает, что нам не нужна грубая сила или человеческое оружие. Мы — сирены Селя, и наши голоса способны сокрушать королевства.

Для этого королевства пришло время. Для этого короля пришло время.

И я открываю рот и начинаю петь.

Мои голосовые связки извлекают ноты смерти, ужаса, мук и пыток. Они взмывают выше, полные скорби, утраты и ярости — боли от столь бессмысленной жестокости и зла. Я направляю всё это на людей — на людей, которые смеялись, которые танцевали, а теперь бегут, умоляют и рыдают на коленях, прося о милосердии. Однако они не проявили милосердия к мерроу. Женщина на другом конце сада всё ещё сжимает хрупкие лавандовые волосы между пальцами, заламывая руки и умоляя Филлу пощадить её. «Я не хотела. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня».

Филла не прощает. И я пою, и пою, и пою.

Один за другим люди начинают умирать.

Теперь ко мне присоединяются сёстры; наша песня сокрушает стеклянный потолок. Кровь струится из ушей, из уголков накрашенных губ, из глазниц и ноздрей, капая на пышные маски. Пахнет тленом. Пахнет возмездием. И я глубоко вдыхаю, яростно глядя на короля передо мной, наблюдая, как сжимается его челюсть, как краснеют щеки от натуги — от попыток сохранить контроль. От попыток не поддаться. Моя мелодия льётся всё быстрее, пугающая, как шум разбивающихся волн глухой чёрной ночью.