Лепестки Павильона Хризантем (СИ), стр. 33

О доча прости меня, должен признать, хоть сам я такому не рад

Не знает никто, но Дзиро мой сын, а значит тебе будет брат'

— кажется, что музыкант уловил мой ритм и ускорился. Я продолжаю напевать, чувствуя, как меня уносит вдаль. Все становится таким неважным и мелким, я как будто парю над миром…

'О, Горо хорош, о, Горо пригож и замуж меня он позвал

Пошла за него бы, да только отец мне на ушко устало сказал

О доча прости, с его матушкой был и сам я такому не рад

Не помню я толком, но Горо мой сын, а значит тебе будет брат

О горе мне горе, останусь одна я, навек старой девой мне слыть

Был грешен отец мой и каждый в округе мой брат, как же с этим мне быть?

И с этой бедою к груди материнской прильнула, чтоб душу излить

О мама, о мама, останусь одна я, скажи как беду мне избыть?

О дочь моя, мама сказала, прижав меня к мягкой груди

Отец твой хвастун и распутник, но ты осуждать погоди

Пусть каждому парню в округе отцом приходился отец

Но ты ему дочь не родная — любого бери под венец!'

— заканчиваю я свою балладу, во рту пересохло, чертова Сидзука дала мне какое-то ядрёное средство явно на крепком алкоголе, оно может и помогает, но меня лично только по второму разу разогнало.

— … это было интересно. — говорит Принц Рэндзи и я вижу на его щеках румянец. Смотри-ка, думаю я, а ты тоже живой человек, смешно тебе. А я уж думала ничем тебя не проймешь…

— Это что… — отмахиваюсь я. — А вот вы знаете как человек может быть своим собственным дедушкой? Нет? Эй там, на биве, запомнили ритм? Давай по-новой! Иии…

— Много, много лет назад мне было двадцать три,

Женился на вдове, прекрасней не найти!

Была у той вдовы дочурка, а позже я узнал

Что мой отец в нее влюблен и вскоре замуж взял

Так мой отец мне зятем стал. Причудам нет конца

А мне стала мамой, как жена моего отца

И стала жизнь еще чудней, когда моя жена

В один весьма прекрасный день мне сына родила

Мой кроха-сын в тот час же стал шурином отцу,

А мне же был он дядей, к несчастью моему.

Ведь если он мне дядя, то для дочери вдовы

Он брат, а та мне мачеха. Ты только посмотри!

Жена отца ему тогда же сына родила.

Тот сын мне внуком стал, ведь дочь мне мать его была.

Напомню, что моя жена — мать мачехи моей.

Тогда она мне бабушка, но дальше веселей!

Итак, жена мне бабушка, а я ей, значит, внук.

И как об этом думаю, всё валится из рук.

Ведь после всех перипетий и после стольких лет

Как муж моей бабули, сам себе теперь я дед!

Я и есть мой дед!

Да, я сам свой дед.

Я нелепый чудак,

Но это всё-таки так.

Я и есть мой дед! — распеваю я во все горло. — А теперь все вместе! Я и есть мой дед!

— Сан-сан! Пожалуйста потише! — пугается химэ рядом.

— Как и ожидалось от Первой Похабницы Киото. — склоняет голову Господин Сякухати.

— Я и есть мой дед! Йииихааа!

Глава 18

Я сидела, скрестив ноги под собой и смотрела в стену, считая вдохи и выдохи. События последних дней здорово выбили меня из колеи, сперва позволив мне выпустить своего внутреннего темного вволю порезвиться. Для существования вида природа ограничила внутривидовую агрессию, волк никогда не перегрызет глотку другому волку, ядовитые змеи не выпускают свой яд в своих соплеменников, тигр не убьет другого тигра. Их поединки за территорию или самок — ритуальные. Среди прочих видов человечество гордо носит корону самого массового убийцы себе подобных. И в голове у каждого представителя нашего рода есть два механизма насилия — первый вспыльчивый и яростный, загорающийся от обиды и стремящийся нанести удар сразу же. Когда запускается этот механизм, сердечный ритм усиливается, в кровь впрыскивается боевой коктейль гормонов, приводя тело в готовность к схватке. Это скорее страж границы, дающий силы для отстаивания себя в стае. И второй… о, второй совсем другой. Второй — хладнокровный, сфокусированный и настойчивый, просчитывающий варианты. Когда он у руля — сердцебиение становится тише, ровнее, дыхание затихает, зрачки расширятся… и не надо думать, что второй мягче первого, вовсе нет. Это хладнокровный убийца себе подобных, полностью сосредоточенный на своей задаче. Его я и называю своим темным попутчиком и вкупе с первым оба вдосталь насытились позавчерашней ночью, дав волю инстинктам и холодной, обдуманной ярости.

Именно поэтому я потом и не смогла противиться чашке теплого сакэ в горячей воде Императорских Купален, моя воля уже была подорвана пиршеством насилия и внутренней дрожью от того факта что я прошлась по краю и уже заглянула в бездну… когда тебя оттаскивают от края за шиворот — ты некоторое время несешь в себе то ощущение полной пустоты и безразличия во взгляде, которым бездна вглядывается в тебя.

Естественно, я напилась. Госпожа Сидзука не зря является самой приближенной любовницей Императора, она простая танцовщица, а имеет доступ к телу Сына Неба… и не только к телу. Она — опытный игрок, ей пришлось выживать в театральных труппах, которые в этом времени считаются почти борделями, ей пришлось бороться за место под солнцем, в отличие от Императрицы Рэнки, которой просто повезло родиться дочерью рода Фудзивара. Нет, Императрица тоже змеюка, я ее оправдывать не собираюсь, но она скорее дворцовая гадюка, в то время как Госпожа Сидузка выжила в суровых условиях внешнего мира.

Так что ничего удивительного в том, что Сидзука сыграла на расстроенных струнах моей души, моей и моей химэ. Напоила нас. Наверняка выставила на посмешище, я вот даже толком не помню, что там на поэтическом конкурсе было, помню только, что песни горланила, пила сакэ, била чашки об пол и… все. Интересно, придется ли мне теперь делать себе сэппуку на том основании, что я вчера опозорила род своего отца, род Господина Такэда и род моей химэ. Она вроде из Нара?

Я сажусь прямо, складываю руки внизу живота, одну ладонь в другую и закрываю глаза. Мне нужно вернуть контроль. Еще немного и я начну на людей срываться, а это непозволительно. Вдох. Представить как белая энергия праны проникает в каждую клеточку тела. Выдох. Черная слизь и коричневый гной, все нечистое, что скопилось внутри — выдыхается наружу, тут же впитывается в дерево пола, в землю под ним. То, что вредно для тела и души — полезно для земли, гармония и свет во всем окружающем меня мире, вдох. Выдох. Я — дышу. Позавчера, когда я рванулась на свет из темноты павильона, на какой-то момент я была ясно видна, четкая мишень для хорошего лучника и если бы я не метнулась в сторону сразу после того как выскочила во внутренний двор — меня догнала бы стрела. Длинная, тяжелая боевая стрела с черным древком и оперением, с наконечником-срезнем, с моим именем на ней. Ударила бы в спину, точно так же как и ту из Белых Кушаков и точно так же как она — я бы упала навзничь и заскребла бы ногтями по полированным доскам пола… а идущий следом черный перехватил бы свой тати обратным хватом, чтобы удобнее ударить сверху вниз, добивая. Клинок вошел бы в спину, разрывая плоть и пронзая сердце… и все.

Что потом? Представляю, как бы меня хоронили, теперь я — знатная дама, никакого больше кладбища для служанок, меня бы вывезли за город, завернули в белый саван, надо мной пропели бы сутры буддийские монахи, возложили бы на деревянный помост и подожгли бы. Пламя взметнулось бы до небес, а когда все сгорело бы — от моего тела остался бы лишь пепел.

Я выдыхаю. Медитация на смерть, древняя практика осознанности бытия. Я могла бы умереть не от стрелы. Представляю как Господин Суруга оказался бы намного лучшим фехтовальщиком, чем он был и в ответ на мою попытку остановить его выпадом в предплечье — остановил бы меня. Шаг назад, перенаправление клинка в сторону, тычок — и вот уже я а не он — стою с разрезанными венами и сухожилиями, не в силах удержать меч… стою и в моем взгляде — отчаяние, потому что я знаю что будет дальше. Он шагнет вперед, поднимая свой массивный тати, а я — закрою глаза, подаваясь вперед. Его удар разрубит меня от плеча до пояса, а он — шагнет вперед, отталкивая тело с клинка. Взмахнет им, веером рассыпая кровавые брызги и вытрет плоскость клинка, зажав его локтевым сгибом. А потом — будет огненное погребение.