Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 7
Именно в надежде найти долгожданный чудодейственный препарат следователи ЦРУ впервые начали экспериментировать с ЛСД-25 в начале 1950-х годов. В то время о галлюциногене было известно очень мало, даже в научных кругах. Доктор Вернер Столл, сын президента Sandoz Артура Столла и коллега Альберта Хофманна, был первым человеком, исследовавшим психологические свойства ЛСД. Результаты его исследования были представлены в Швейцарском архиве неврологии в 1947 году. Столл сообщил, что ЛСД вызывает нарушения восприятия, галлюцинации и ускорение мышления; более того, было обнаружено, что препарат притупляет обычную подозрительность пациентов с шизофренией. Никаких неблагоприятных последствий описано не было. Два года спустя в том же журнале Столл опубликовал второй отчет, озаглавленный «Новое галлюцинаторное средство, активное в очень малых количествах».
Тот факт, что ЛСД вызывал галлюцинации, не должен был быть полной неожиданностью для научного сообщества. Sandoz впервые заинтересовался спорыньей, природным источником лизергиновой кислоты, из-за многочисленных историй, передававшихся из поколения в поколение. У ржаного гриба была загадочная и противоречивая репутация. В Китае и некоторых частях Ближнего Востока считалось, что он обладает лечебными свойствами, и некоторые ученые полагают, что, возможно, он использовался в священных обрядах в Древней Греции. Однако в других частях Европы тот же грибок ассоциировался с ужасной болезнью, известной как Огонь Святого Антония, которая периодически поражала подобно чуме. Средневековые хроники рассказывают о деревнях и городках, где почти все на несколько дней сходили с ума после того, как зараженную спорыньей рожь по незнанию перемалывали в муку и выпекали как хлеб. У мужчин были поражены гангреной конечности, которые выглядели как почерневшие культи, а у беременных женщин случались выкидыши. Даже в наше время поступали сообщения об эпидемиях, связанных со спорыньей.
ЦРУ унаследовало это неоднозначное наследие, когда приняло ЛСД в качестве препарата для контроля сознания. Документ Артишок, датированный 27 октября 1951 года, указывает, что кислота первоначально тестировалась в рамках пилотного исследования воздействия различных химических веществ «на сознательное сокрытие экспериментальных или не представляющих угрозы секретов». Помимо лизергиновой кислоты, это конкретное исследование охватывало широкий спектр веществ, включая морфин, эфир, бензедрин, этиловый спирт и мескалин. «Нет никаких сомнений», — отметил автор этого отчета, «что наркотики уже имеются в наличии (и производятся новые), которые могут сподвигнуть ко лжи и сделать нескромного самым надежным человеком». Отчет завершался рекомендацией провести критические испытания ЛСД «в условиях угрозы, выходящих за рамки гражданских экспериментов». Военнопленные, федеральные заключенные и сотрудники службы безопасности были упомянуты в качестве возможных кандидатов для этих полевых экспериментов.
В другом исследовании, направленном на установление оптимальных уровней дозировки для сеансов допроса, психиатр из ЦРУ вводил ЛСД «по меньшей мере двенадцати людям с не слишком высоким уровнем интеллекта». Вначале испытуемым «говорили только о том, что тестируется новый препарат, и обещали, что с ними не случится ничего серьезного или опасного… Во время опьянения они понимали, что что-то происходит, но никогда не говорили точно, что именно». В конце концов был выбран диапазон доз от 100 до 150 микрограммов, и Агентство приступило к тестированию препарата в ходе имитационных допросов.
Первоначальные сообщения казались многообещающими. В одном случае офицеру, получившему указание не разглашать «важную военную тайну», дали ЛСД. Однако на допросе «он рассказал все подробности секрета… и после того, как действие ЛСД прошло, офицер не знал о разглашении информации (полная амнезия)». Продолжали поступать благоприятные сообщения, и когда этот этап экспериментов был завершен, Управление научной разведки ЦРУ (OSI) подготовило длинный меморандум, озаглавленный «Потенциальный новый агент для ведения нетрадиционной войны». Говорилось, что ЛСД полезен «для получения правдивых и точных показаний от испытуемых, находящихся под его воздействием, во время допроса». Более того, имеющиеся данные свидетельствовали о том, что ЛСД может помочь в возрождении воспоминаний о прошлых переживаниях.
Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой — наркотик, который раскрывал секреты, похороненные глубоко в подсознании, но также вызывал амнезию в период действия. Последствия были совершенно ошеломляющими. Вскоре вся иерархия ЦРУ была в восторге, поскольку новости о том, что казалось крупным прорывом, вызвали волну шока в штаб-квартире. (К. П. Сноу однажды сказал: «Эйфория секретности бьет в голову».) В течение многих лет они искали, и теперь они были на грани того, чтобы найти Святой Грааль торговли плащом и кинжалом. Как вспоминал один офицер ЦРУ, «сначала мы думали, что это и есть тот секрет, который откроет вселенную».
Но чувство восторга длилось недолго. По мере продвижения секретных исследований ЦРУ столкнулось с проблемами. В конце концов они пришли к пониманию того, что ЛСД на самом деле не был сывороткой правды в классическом смысле этого слова. Точную информацию не всегда удавалось получить от людей, находящихся под воздействием ЛСД, потому что это вызывало «заметную тревогу и потерю контакта с реальностью». Те, кто получил непреднамеренные дозы, испытали сильное искажение времени, места и образа тела, что часто достигало кульминации в полномасштабных параноидальных реакциях. Причудливые галлюцинации, вызванные наркотиком, часто оказывались скорее помехой, чем подспорьем в процессе допроса. Например, всегда существовал риск, что вражеский шпион, начавший сбиваться с пути, поймет, что его накачали наркотиками. Это могло сделать его чрезмерно подозрительным и неразговорчивым до такой степени, что он мог бы полностью замолчать.
Были и другие подводные камни, которые делали ситуацию еще более опасной с точки зрения допроса. В то время как тревога была преобладающей характеристикой, проявляющейся во время ЛСД-сеансов, некоторые люди испытывали манию величия и всемогущества. Вся операция может иметь неприятные последствия, если кто-то испытает экстатический или трансцендентный опыт и убедится, что он может бесконечно бросать вызов своим следователям. А потом возник вопрос об амнезии, которая оказалась не такой однозначной, как предполагалось вначале. Все согласились с тем, что человеку, вероятно, было бы трудно точно вспомнить, что происходило, когда он был под кайфом от ЛСД, но это не означало, что его разум был бы полностью пуст. Хотя препарат мог в какой-то степени искажать память, он ее не уничтожал.
Когда ученые ЦРУ тестировали препарат для стимуляции речи и обнаруживали, что он не работает, они обычно откладывали его в сторону и пробовали что-то другое. Но с ЛСД дело обстояло иначе. Хотя ранние отчеты оказались чрезмерно оптимистичными, Агентство не собиралось отказываться от такого мощного и необычного вещества просто потому, что оно не оправдало его первоначальных ожиданий. Им пришлось переключить передачу. Необходима была переоценка стратегического значения ЛСД. Если, строго говоря, ЛСД не был надежным наркотиком правды, то как еще его можно было использовать?
Исследователи ЦРУ были заинтригованы этим новым химическим веществом, но они не совсем понимали, что с ним делать. ЛСД значительно отличался от всего остального, о чем они знали. «Самым захватывающим во всем этом», — вспоминал психолог ЦРУ, — было то, что такие ничтожные количества оказывали такой потрясающий эффект». Всего лишь микрограммы могли вызвать «серьезное психическое замешательство и сделать разум временно восприимчивым к внушению». Более того, наркотик не имел цвета, запаха и вкуса, и поэтому его легко было спрятать в продуктах питания и напитках. Но было трудно предсказать реакцию на ЛСД. В определенных случаях кислота, казалось, вызывала беспрепятственное раскрытие информации, но часто непреодолимая тревога, испытываемая испытуемым, препятствовала процессу допроса. И были необъяснимые перепады настроения — от полной паники до безграничного блаженства. Как один наркотик мог вызвать такие экстремальные и противоречивые реакции? Это не имело смысла.