Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 2
ПРОЛОГ
Октябрь 1977 года.
Тысячи людей заполнили аудиторию Калифорнийского университета в Санта-Крусе. Те, кому не удалось получить доступ, стояли снаружи и прижимались лицами к окнам, надеясь мельком увидеть кого-нибудь из приехавших высокопоставленных лиц. Звездный состав поэтов, ученых, журналистов и медийных знаменитостей собрался на открытие конференции выходного дня под названием «ЛСД: поколение спустя». Возглавил список человек, которого они называют «Отцом психоделического века».
В возрасте семидесяти одного года доктор Альберт Хофманн, казалось, не справился со своей ролью героя такого собрания. Его белые, коротко подстриженные волосы и консервативная одежда резко контрастировали с пестрой внешностью его юных поклонников, которые с таким же успехом могли прийти на концерт рок-н-ролла или антинародный митинг. Но когда доктор Хофманн поднялся на трибуну, чтобы выступить с основным докладом, его приветствовали долгими и оглушительными овациями стоя.
«Вы можете быть разочарованы», — предупредил он аудиторию. «Возможно, вы ожидали увидеть гуру, но вместо этого вы встречаете просто химика». После чего Хофманн пустился в серьезную научную дискуссию о пошаговом процессе, который привел к открытию ЛСД-25, самого мощного психотропного препарата, известного науке того времени. Время от времени он выводил на экран диаграмму и распространялся о молекулярных тонкостях галлюциногенных препаратов. В то время как большая часть технических данных витала высоко над головами его слушателей, они, казалось, наслаждались каждой минутой.
Доктор Хофманн впервые синтезировал ЛСД (диэтила-мид лизергиновой кислоты) в 1938 году, исследуя химические и фармакологические свойства спорыньи, ржаного гриба, богатого лекарственными алкалоидами, для лабораторий Sandoz в Базеле, Швейцария. В то время он искал аналептическое соединение (стимулятор кровообращения), и ЛСД был двадцать пятым в серии приготовленных им производных спорыньи; отсюда и обозначение ЛСД-25. Предварительные исследования на лабораторных животных не дали результатов, и ученые из Sandoz быстро потеряли интерес к препарату. В течение следующих пяти лет флакон с ЛСД пылился на полке до полудня 16 апреля 1943 года.
«У меня было странное чувство», — сказал Хофманн собравшимся массам, — <«что было бы целесообразно провести более глубокие исследования с этим соединением». В ходе приготовления новой порции ЛСД он случайно проглотил небольшую дозу кончиками пальцев, и вскоре им овладело «замечательное, но не неприятное состояние опьянения… характеризующееся интенсивной стимуляцией воображения и измененным состоянием осознания мира». Понимающий хор смеха раздался в зале, пока Хофманн продолжал читать из своих дневниковых записей. «Пока я лежал в оцепенении с закрытыми глазами, на меня нахлынула череда фантастических, быстро меняющихся образов поразительной реальности и глубины, чередующихся с яркой, калейдоскопической игрой красок. Это состояние постепенно прошло примерно через три часа».
Доктор Хофманн был сбит с толку своей первой незапланированной экскурсией в странный мир ЛСД. Он не мог понять, как это вещество могло попасть в его организм в достаточном количестве, чтобы вызвать такие необычные симптомы. В интересах науки, заверил он свою аудиторию, он решил поэкспериментировать на себе. Еще один бурный взрыв аплодисментов заполнил зал.
19 апреля, через три дня после своего первого психоделического путешествия, доктор Хофманн проглотил всего 250 микрограммов (миллионную долю унции), полагая, что такое ничтожное количество окажет незначительный эффект. Но его ждал сюрприз. Когда он ехал домой на велосипеде в сопровождении своего лаборанта, он понял, что симптомы стали намного сильнее, чем раньше. «Мне было очень трудно говорить связно», — вспоминал он. «Поле моего зрения качалось передо мной, и предметы казались искаженными, как изображения в кривых зеркалах. У меня сложилось впечатление, что я не мог сдвинуться с места, хотя мой ассистент впоследствии сказал мне, что мы ехали на велосипеде в хорошем темпе».
Когда Хофманн вернулся домой, он проконсультировался с врачом, который был плохо подготовлен к тому, что позже назовут «неудачным путешествием». Хофманн не знал, принял ли он смертельную дозу или ему суждено навсегда затеряться в извилистых коридорах внутреннего космоса. Какое-то время он боялся, что сходит с ума: «Иногда мне казалось, что я выхожу из своего тела… Я думал, что умер. Мое «эго» было подвешено где-то в пространстве, и я увидел свое тело, лежащее мертвым на диване».
Каким-то образом Хофманн собрался с духом, чтобы выдержать это мучительное испытание. По мере того как путешествие продолжалось, его психическое состояние начало улучшаться, и в конце концов он смог исследовать галлюциногенную местность с толикой самообладания. Оставшиеся часы он провел, погруженный в синестетический обморок, наблюдая, как каждый звук вызывает соответствующий оптический эффект, и наоборот, пока не провалился в прерывистый сон. На следующее утро он проснулся, чувствуя себя совершенно прекрасно.
Так случилось, что доктор Альберт Хофманн сделал свое судьбоносное открытие. С самого начала он почувствовал, что ЛСД может быть важным инструментом для изучения того, как работает разум, и был рад, когда научное сообщество начало использовать препарат для этой цели. Но он не ожидал, что его «проблемный ребенок», как он позже назвал ЛСД, окажет такое огромное социальное и культурное влияние в последующие годы. Он также не мог предвидеть, что однажды поколение энтузиастов кислоты будет почитать его почти мифической фигурой.
«Доктор Хофманн, — сказал Стивен Гаскин, лидер крупнейшей контркультурной коммуны в Америке, — на Ферме тысячи людей, которые чувствуют, что обязаны вам своими жизнями». Гаскин был в числе гостей, приглашенных принять участие в панельной дискуссии во второй день коллоквиума. Его целью было предоставить ветеранам контркультуры возможность поразмышлять о безмятежных днях психоделического движения, которое достигло пика десятилетием ранее, во время печально известного «Лета любви», и оценить то, что произошло с тех пор. Поэт Аллен Гинзберг сравнил это мероприятие с «встречей одноклассников». Он решил сделать домашнее задание, прежде чем присоединиться к своим коллегам-кислотникам, произносящим прощальную речь, поэтому принял немного ЛСД в самолете, летевшем на Западное побережье. Находясь под воздействием психоделика, он начал размышлять над недавно появившимися в средствах массовой информации разоблачениями относительно использования ЦРУ ЛСД в качестве оружия контроля сознания. Возможность того, что шпионская организация могла способствовать широкому использованию ЛСД, беспокоила Гинзберга, который был откровенным сторонником психоделиков в 1960-х годах. Он схватил ручку и начал набрасывать несколько возвышенных мыслей. «Являюсь ли я, Аллен Гинзберг, продуктом одного из прискорбных, опрометчивых или триумфально успешных экспериментов ЦРУ по контролю над разумом?» Неужели ЦРУ, «сознательно спланировав или случайно открыв ящик Пандоры, напустило всю эту моду на ЛСД на США и весь мир?»
Гинзберг поднял проблему ЦРУ во время конференции, но, похоже, мало кто отнесся к этому вопросу серьезно. «Движение за ЛСД было начато ЦРУ», — язвительно заметил Тимоти Лири с широкой улыбкой на лице. «Меня бы здесь сейчас не было без предусмотрительности ученых ЦРУ». Бывший Крысолов из «Детей цветов» был в отличной форме, смеялся и шутил с репортерами, как будто полиция США по борьбе с наркотиками не преследовала его через полмира и он не провел последние несколько лет в тюрьме. «Это не было случайностью», — размышлял Лири. «Все это было спланировано и написано Центральным разведывательным управлением, и я полностью поддерживаю Центральное разведывательное управление».
На протяжении большей части панельной дискуссии царило веселое настроение. Старые товарищи, которые давно не виделись, обменивались историями о кислотной славе и вспоминали дикие и незабываемые выходки прошлых лет. «Когда я смотрю на своих коллег и на себя, — сказал Ричард Альперт, один из первых сотрудников Лири в Гарвардском университете в начале 1960-х, — я вижу, что мы действовали именно так, как хотели, несмотря ни на какие условия. Я чувствую, что то, что мы делаем сегодня, частично демонстрирует, что мы не психопаты»! Альперт продолжал заявлять, что ему все равно, примет ли он когда-нибудь ЛСД снова, но что он ценит то, чему научили его сотни поездок, и надеется, что в ближайшем будущем установится более благоприятный климат для серьезных исследований ЛСД.