Системный тактик (СИ), стр. 7

Я долго читал заметки.

Значит, прежний Корбин знал, что с ним что-то не так. Хотя здесь только совсем невнимательный человек мог бы не понять, а мальчик не был глупым, ленивым и слепым к собственной слабости. Он жил внутри мягкой комнаты, среди осторожных взрослых, под тяжелым одеялом заботы, но все равно пытался вырваться за пределы и жить как все.

За книгами, в глубине полки, торчал край дешевой бумаги.

Я потянул его на себя и достал потрепанный листок. Бумага была не из дорогих семейных альбомов, не из учебной коллекции и не из приличного набора иллюстраций для детей Дома Даллосов. Ее могли купить на ярмарке, выпросить у слуги или обменять на какую-нибудь мелкую ценность.

На переднем плане был нарисован юноша с мечом, стоящий перед темным лесом, и рядом с ним не было ни семьи, ни учителей, ни лекарей, ни наставников, ни рук, готовых удержать локоть.

Один.

Не великий герой, не наследник рода, не ребенок под присмотром. Человек, который сам отвечает за свой следующий шаг.

Комната говорила о Корбине больше, чем знали взрослые в испытательном зале. Мягкая кровать, новые мечи, тетради с чужими поединками и тайный дешевый рисунок за книгами. Корбина берегли так основательно, что даже протест он смог выразить только здесь, спрятав его в глубине полки.

Глава 4

Я смотрел на дешевый ярмарочный рисунок еще несколько секунд. Бумага была потертая, с мягкими заломами по углам, с выцветшими пятнами краски и неровным краем, который кто-то когда-то, наверное, оторвал не слишком аккуратно. Вещь дешевая и жалкая на фоне дорогих учебников, плотных тетрадей, тяжелых штор и мебели, которую делали люди дорогими инструментами из дорогих материалов. Но именно этот листок казался самым настоящим предметом в комнате.

Корбин был мальчиком, который хотел побыть один.

Нет, это была не моя тайна. Тайны, если уж на то пошло, принадлежат живым, а того мальчика, который прятал листок за книгами, уже не осталось… Я не знал, что случилось в миг провала испытания, куда делся Корбин и был ли он мертв окончательно или его остатки еще сидели где-то в памяти, голосе, привычках, но я не чувствовал соседа в этом теле. Не было другой души, никто не желал оттолкнуть меня от руля и вернуть себе тело. Были чужие воспоминания, вспыхивающие без порядка, и тело, которое остальные называли Корбином Даллосом.

Я спрятал рисунок в одну из книг, закрыл ее и положил на полку, как прячут чужое письмо, случайно прочитанное после смерти адресата.

Потом я добрался до кровати и сел на край.

Кровать раздражала мягкостью. Она не поддерживала, а проваливалась подо мной, принимала вес, глушила движение. У этой кровати было слишком много подушек. Здесь можно спрятать мешок с картошкой, и его никогда не найдут.

Я опрокинулся на спину, уставился в полог над кроватью и попытался собрать память по кускам.

Нужно было понять, куда я попал.

Память Корбина приходила разными обрывками. Воспоминания накатывали запахами, коридорами, отдельными лицами, детскими стыдом и радостью, кусками фраз, обрывками газетных заголовков, голосами учителей, блеском лакированных дверец экипажей и холодным светом артефактных светильников. Мой разум цеплял понятия, усваивал главное, вытаскивал основу, но детали ускользали, если Корбин сам считал их фоном и не держал в памяти.

Мир, в котором я оказался, назывался Эваларм. Страна — Альбиорская Корона. Город — Лонбрайдж.

Уровень развития и память увиденного Корбином на улицах напоминали Англию викторианской эпохи, только получившую магию. В памяти вспыхивали улицы большого города с газовыми фонарями, запряженные лошадьми экипажи, клубы для господ, женские шляпы с широкими тяжелыми полями, фабричные трубы над низкими кварталами. Паровые насосы, газетные листы с неуклюжими карикатурами, черные мундиры городской стражи. Запах угля, мокрого камня, чернил и дорогого табака. В этом мире уже были машины, заводы, банки, советы, лицензии, бумажная печать.

Но главное было не в этом.

Главное было в магии и Арках.

Каждый крупный город вырос возле портала в виде нерушимой арки. Они были старше нынешних королевств, старше некоторых языков, старше родовых архивов, а может, старше человеческой истории в этом мире. Несколько раз в день Арка открывала проход в один из одиннадцати известных миров, и вокруг этих проходов строились богатство, власть, страх, наука, торговля, армия, старые Дома и новые состояния.

Некоторые миры были мертвы. В них исследователи входили отрядами с инженерами, охраной и мастерами по вскрытию замков, выносили оттуда механизмы, книги, ценные сплавы, лекарства, образцы растений, оружие, предметы искусства и даже мебель. Официальные речи называли это «спасением наследия погибших цивилизаций». Память Корбина хранила иные разговоры, не для детских ушей, где взрослые считали стоимость вывезенного по фунтам, ящикам и долям в экспедиции.

Некоторые миры были населены людьми или антропоморфными расами. С их обитателями торговали, заключали договоры, посылали послов, подкупали местных правителей, шпионили, лгали, выменивали лишнее и крали нужное, покупали учеников, возвращали заложников, спорили о пошлинах и называли всю эту работу дипломатией.

Некоторые миры считались условно живыми.

Здесь память темнела, оставляя только неприятное ощущение и несколько несвязных слов из уроков: карантины, отряд боевых магов, ментальное заражение, «существа без гражданского статуса», «запрет вывоза образцов без дозволения короны». В этих мирах явно жили те, с кем лучше не встречаться без слаженного отряда боевиков.

Магия появилась вместе с Арками. Или люди решили, что она появилась вместе с ними, потому что иного объяснения не сохранилось. Старые семьи, такие как Даллосы, называли себя богатыми и родовитыми не ради красивого звучания. Они поколениями пестовали в себе магию: браками, тренировками, семейными техниками, закрытыми методами развития резерва, учетом наследственных перекосов и холодным, «племенным» отношением к своим собственным детям.

Дом Даллосов. Отец — лорд Эдвин Даллос. Мать — леди Мира Даллос. Их брак не был романтическим союзом двух людей, которые однажды выбрали друг друга в саду под дождем. Родители договорились о будущем браке, когда Эдвин и Мира были детьми, и тогда (да и сейчас) это не считалось жестокостью. Два старых Дома, приличная сила, отсутствие опасных наследственных перекосов и уродств, политическая польза, хорошие земли, доступ к городскому совету и месту при Арке. В таком решении было все, что ценили взрослые, привыкшие думать поколениями, и почти ничего из того, о чем мечтают дети, пока еще не понимающие цену фамилии.

Память Корбина давала понять, что отец и мать не ненавидели друг друга. Их отношения не были несчастным браком из сериалов, где люди годами общаются через слуг и желают отметить смерть супруга с бокалом вина в руке. Эдвин и Мира прожили рядом много лет, научились быть вежливыми друг с другом, корректными и (иногда) нежными в мелочах. Мира знала, когда у Эдвина болит голова, и велела нам вести себя тише за ужином. Эдвин знал, какое вино она пьет после провалившихся переговоров, и не спрашивал о них до утра, если видел, что она уже сорвала и швырнула в угол перчатки в прихожей.

Но между ними был старый разлад. Мира вышла замуж за человека, которого ей назначили, и полюбила детей как единственную часть жизни, которую не хотела отдавать расчету. Корбин стал для нее первой и единственной безусловной любовью, доказательством, что в мире договоров и семейных обязательств у нее есть что-то свое. Не полезное Дому, не выгодное Совету, не правильное для будущих поколений, а свое, живое и не подлежащее обмену и учету. Именно отсюда фанатичная материнская любовь.

Эдвин, наоборот, вырос с мыслью, что Дом важнее него, важнее желаний, важнее обид и прочих эмоций. Он не был жестоким человеком, но был малоэмоциональным. Для него существовали в основном лишь проблемы и решения. Корбин слаб? Значит, нужен лучший наставник. Наставник говорит, что Корбин не тянет? Значит, надо смягчить программу, оплатить отдельные занятия, заменить шумную группу на домашнее крыло, найти составы для восстановления.