Системный тактик (СИ), стр. 2

Я зацепился за край столешницы, подтянул коляску рывком, ударил животом в твердый край и получил очередной удар боли вместо воздуха.

Надо было выбираться из квартиры. Надо добраться до людей, до соседей.

Я развернул коляску неловким рывком и покатил к прихожей, хватая воздух ртом, как рыба. От кухни до коридора, от коридора до двери. Руки скользили по ободам, грудь ходила рывками, в ушах стучало.

Ключ торчал изнутри, но пальцы уже немели и плохо слушались. Я ухватил его, повернул не до конца, сорвал кожу у ногтя, повернул снова, услышал щелчок и всем корпусом навалился на дверь.

Дверь открылась. Я выехал, начал стучать кулаком в ближайшую соседскую дверь, не думая, кто там живет, не вспоминая имена.

Первый удар вышел слабым. Второй громче. Третий сорвался в скольжение костяшками по металлу. Я попытался крикнуть, но вместо голоса из горла вырвался едва слышный сдавленный хрип, после которого внутри все сжалось еще сильнее. Перед глазами поплыли темные пятна.

Я бил снова, ладонью, кулаком, предплечьем. В какой-то миг за дверью будто шевельнулась жизнь: щелкнул замок или мне очень хотелось это услышать.

Еще один удар.

Еще попытка вдохнуть.

Темнота густела. Коридор накренился, рука соскользнула с двери.

Уже ничего не видя, я повалился на пол. Щека почувствовала холод подъездной плитки.

Вот и все?

Глава 2

Я очнулся от боли. Не от глухой, глубокой, давно въевшейся в тело тяжести, к которой успел привыкнуть за жизнь и которую уже не отделяешь от себя, а от новой, яркой, жгучей боли, разлитой сразу по груди, животу, рукам и… ногам⁈

Легкие втянули воздух так резко, что я едва не закашлялся. Сердце забилось быстро, горячо, слишком сильно.

Я хрипел, таращился в темноту над собой и не мог удержать ни мыслей, ни дыхания, ни расползающегося по груди дикого, неуместного счастья. Там, где в моей прежней жизни находились две сухие, холодные, мешающие конечности, которые приходилось перекладывать руками, разминать и беречь от пролежней, одевать с ненавистным терпением и таскать с собой каждый день, теперь было чувство ткани на коже.

Я не понимал, где нахожусь, почему не умер окончательно, почему воздух пахнет воском и травами, но в эту секунду мне было абсолютно плевать. Мир мог гореть, рушиться, разрываться на части, а я все равно лежал бы и думал только об одном.

Я чувствую ноги.

Они были слабые, ватные, дрожащие, но они БЫЛИ.

Я попытался согнуть колени, и они дернулись. Это получилось плохо, неровно, сопровождалось судорогой и болью, зато получилось. Я попытался сжать пальцы на ногах, хотя не помнил, как это делают, и вместе с тем тело знало это движение. Пальцы дернулись под тканью, стопы напряглись, мышцы дрогнули, а у меня перехватило дыхание.

Я могу ими двигать.

Я могу ими двигать!

Я лежал и не понимал, почему не кричу, почему не смеюсь, почему не плачу во весь голос, потому что за эту секунду я отдал бы все годы, деньги, всю свою коллекцию книг. Я столько раз представлял себе, что почувствую, если однажды смогу встать, что думал, будто готов к этому чуду, но никакая фантазия не могла вместить незнакомое ощущение ткани на ногах, слабой дрожи незнакомых мышц.

Мне было больно, страшно и плохо, но эта боль принадлежала живому телу.

Под кожей ползли колючие искры. Неприятные, частые, раздражающие, они шли тонкими дорожками от груди к плечам, от живота к бедрам, от шеи к пальцам. Это ощущение напоминало о котельной и пожарной лестнице: где-то рядом с этой стеной проходил поврежденный провод, и мы, будучи мальчишками, брались за железную лестницу, касались стены и ощущали легкое покалывание тока в ладонях.

Сейчас ток гулял по моему телу.

Я открыл глаза и наконец увидел, что нахожусь не в больнице.

Надо мной был высокий потолок с деревянными балками, между которыми висела бронзовая люстра с погасшими свечами. Воздух пах воском, лекарственными травами. Справа тихо потрескивало пламя. По стенам тянулись длинные тени, а под моей спиной находился холодный каменный пол, выложенный крупными плитами.

Да, это определенно не больница.

Вокруг находились люди.

Женщина в темно-синем платье сидела на коленях у моего плеча и сжимала мою ладонь обеими руками, прижимая ее к своей груди так крепко, что кольца на пальцах впивались мне в кожу. У нее было бледное лицо, красные глаза и сжатый рот, она держалась с тем отчаянным усилием, когда и хотелось бы заплакать, и не разрешаешь себе сделать это на чужих глазах.

— Корбин! — произнесла она дрожащим голосом, наклоняясь ближе. — Милый, посмотри на маму, пожалуйста! Не закрывай глаза и не уходи от меня, милый! Ты меня слышишь?

Корбин.

Имя оказалось странным и знакомым одновременно. Это было неправильно, я должен был испугаться, но я вернулся к самому важному, что только имело смысл. Я снова попытался пошевелить ногами. Колени откликнулись слабым дерганым движением, пальцы стоп сжались и разжались, ткань штанов скользнула по коже, а во мне поднялась такая чистая, неприличная радость, что весь зал окончательно потерял смысл.

Женщина сказала еще что-то, но я не разобрал слов.

Внизу, там, где в прежней жизни был холодный придаток, тощие до невозможности колени, ненавистный рудимент, с которым приходилось обращаться осторожно, хотя он того не заслуживал, теперь было живое тело.

— Корбин, посмотри на маму, — в очередной раз повторила женщина. И ее голос был наполнен такой тоской, что я наконец заставил себя оторваться от невозможного ощущения в ногах и посмотрел на нее.

Лицо было чужим, но внутри шевельнулось узнавание. Не мое.

Мать, — подсказала память. — Леди Мира Даллос.

Память нахлынула мягкой волной, даря мне и другие образы. Теплые руки, запах дорогого мыла, мягкий голос перед тренировками. Ладонь на плече. Настойчивые просьбы говорить о своих проблемах, сообщать, если станет тяжело, не терпеть, не геройствовать, не доказывать никому ничего.

Она была матерью Корбина. А я, получается (вот сюрприз), этот самый Корбин и есть.

За ее спиной стоял мужчина: высокий, сухой, с властным лицом и сединой у висков. Он сложил руки за спиной и держался неподвижно, с аристократической холодностью. Его веки были чуть опущены, подбородок напряжен, взгляд уходил в сторону, не смотря ни на женщину, ни на меня.

Отец, — всплыло в памяти. — Лорд Эдвин Даллос.

Вместе с именем пришло ощущение строгих кабинетов, тяжелых разговоров за закрытой дверью, коротких и равнодушных вопросов о самочувствии.

Я повернул голову туда, куда смотрел он.

У стены стоял мужчина в длинной темной одежде, подпоясанной широким ремнем с плоскими металлическими пластинами. На рукавах у него были нашиты узкие полосы с зелеными и серебристыми нитями, на груди висел кожаный футляр с инструментами, у пояса — несколько маленьких флаконов, застегнутых в отдельные петли. Руки он держал перед собой. Пальцы были чистыми, ногти короткими, на запястье виднелась тонкая цепочка с овальным знаком.

Лекарь.

Память Корбина услужливо подбросила картинку: этот человек приходил к Корбину после ушибов, перенапряжений и неудачных тренировок, прикладывал ладони к груди или животу, задавал вопросы о боли, смотрел на язык, зрачки, измерял пульс и говорил родителям что-то, что мальчик не всегда понимал. Вспомнить его имя не удавалось.

Лицо у лекаря было хмурое. С таким не сообщают радостные новости.

В зале были еще трое.

Седой мужчина с перевязанной рукой стоял ближе к жаровне. Широкие плечи, старая тренировочная куртка, прямой взгляд. Пальцы толстые и грубые, седые волосы, собранные сзади. Усталость на лице он даже не пытался прятать. Этого знаю. Мастер Хорн, наставник. Не тот ласковый взрослый, который поглаживает по голове за любую попытку что-то сделать, а человек, привыкший требовать результата.