Системный тактик (СИ), стр. 14
— Понятно. А что скажут Вейрам?
Мира встала и подошла к окну. Утренний свет сделал ее лицо старше, показал тонкие морщины у глаз.
— Ничего особенного. Им скажут, что у тебя был сильный откат после частной проверки проводимости и Варрен назначил постельный режим. Ты боишься, что Марика узнает правду?
Нет. Мне все равно.
Внутри Корбина оставались мутная неловкость, память о красивых перчатках; у меня чувств к Марике не было. Для меня она чужая девочка, привязанная к моей новой жизни договором взрослых людей. И все же ее положение не пустяк: если она правда невеста Корбина, то ложь о его состоянии станет частью ее будущего.
Мира расценила мое молчание по-своему.
— Марика умна и осторожна, но она ребенок своих родителей. Ее воспитали в доме, где любая слабость сначала оценивается как риск или возможность использовать человека, а уже потом как человеческая беда. Когда-нибудь, если договоры останутся в силе, она встанет плечом к плечу с будущим мужем, но пока ты ей не муж, и ее верность принадлежит Вейрам. Не советую писать ей и делиться с ней столь личным, милый. Если ты расскажешь ей, все узнает ее мать. Если узнает ее мать, узнает и отец, а дальше они начнут торговаться с нами или попросят изменить условия будущей помолвки.
Тактик снова поднял голову без всякого вызова навыка.
Скрыть все от Марики навсегда — плохой вариант. Рассказать все сегодня — тоже плохой вариант. Позволить матери сформировать легенду без моего участия — особенно плохой вариант.
— Тогда я хочу знать формулировку письма до его отправки, — сказал я. — Если обо мне сообщат Вейрам, я хочу видеть, что именно.
Мира подняла бровь.
— Ты просишь участвовать в переговорах Дома?
— Я прошу знать, что обо мне скажут. Думаю, имею право?
Она молчала.
За окном прокатился экипаж, гремя колесами по мостовой. Где-то внизу слуга открыл ставни, и короткий скрип добрался до комнаты через коридоры и закрытые двери.
Наконец мать сказала:
— Письмо Вейрам будет писать твой отец. Я поговорю с Эдвином. Не обещаю, что ты увидишь каждую строку, потому что речь идет не только о тебе, но и о договоренностях между Домами. Но я постараюсь убедить его, что это касается тебя. Границы, верно?
Она слабо улыбнулась.
— Верно. Спасибо.
Мира кивнула, затем подняла поднос, на котором осталась пустая чашка из-под настоя.
— Хорн придет через полчаса. Варрен прибудет позже, после завтрака. Твой отец сейчас в кабинете, и я думаю, он уже весь в бумагах.
Она задержалась у двери, посмотрела на меня еще раз и впервые за утро постучала по дереву костяшками пальцев, хотя уже выходила.
— Я зайду позже, Корбин.
Она вышла, мягко прикрыв дверь.
Пожалуй, первый разговор с матерью прошел лучше, чем мог. Теперь осталось побеседовать с отцом в его кабинете.
Глава 8
Я решил идти сам.
Не ждать, пока отец закончит письмо, отдаст распоряжения и пустит по дому удобную версию случившегося, которая потом сама разойдется по нужным людям. Не хочу услышать: «Ты прав, Корбин, но теперь уже поздно что-то менять».
Сегодня двигаться было легче.
Левая ступня все еще казалась немного онемевшей, но стояла твердо. Плечо после вчерашнего падения начало болеть сильнее, когда я повернулся к краю кровати, но эта боль не пугала: синяк, возможно, потянутая мышца, ничего больше. Голова оставалась тяжелой, но не болела.
Я накинул на плечи плед. Он объяснит бледность, медленную походку и осторожные движения. Слабый сын после тяжелого отката идет к отцу — в этом нет ничего странного, если держаться уверенно и не давать слугам лишнего повода для беспокойства.
В коридоре уже было светлее, слуги уже открыли ставни, а кое-где и окна. Воздух пах свежим воском, хлебом из кухни и углем, который только разгорался в каминах снизу. Где-то звенела посуда, за закрытой дверью кто-то негромко диктовал список покупок. Внизу хлопнула створка, затем послышались быстрые шаги. Дом Даллосов просыпался не как жилой дом, а как маленькое учреждение.
Особняк оказался слишком большим для меня. Здесь было слишком много пространства, слишком много людей, слишком много дверей, за которыми кто-то работал, чтобы семья ни в чем не нуждалась.
Мне было неуютно от мысли, что мое утреннее движение по коридору уже становится частью общественного достояния: кто-то увидел меня, кто-то поклонился. Кто-то решит, докладывать ли старшей горничной, что хозяйский сынок выбрался из комнаты, кто-то передаст полусловом дальше по цепочке другим слугам.
Две служанки заметили меня у поворота и торопливо поклонились.
— Я к отцу, — спокойно сказал я, не останавливаясь. — Не нужно никого звать.
Они переглянулись, но не бросились за матерью, и я дошел до кабинета без остановки, хотя к концу коридора плечи под пледом уже вспотели, а левая нога чуть потяжелела.
У двери отца стоял лакей средних лет. Имя всплыло через секунду, не сразу, будто память Корбина лениво достала нужную карточку из дальнего ящика. Марсден.
Он служил Даллосам давно, и черный сюртук, идеально подогнанный и дорогой, сидел на нем безупречно. Казалось, мужчина родился в нем.
— Господин Корбин, — произнес он, слегка наклонив голову. — Лорд Эдвин занят письмами. Доложить о вас?
— Да. Скажи, что я хочу поговорить о письме Вейрам и о версии вчерашнего испытания.
Марсден не переспросил, не удивился. Лакей открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.
Я остался в коридоре.
Стоять оказалось тяжело. В движении слабость распределялась по шагам, а здесь навалилась сразу, заставляя перенести вес на правую ногу и дать левой отдых. Я оперся плечом о стену.
Марсден вернулся через минуту.
— Лорд Эдвин примет вас.
Кабинет отца пах бумагой, табаком и пеплом из холодного камина.
В отличие от моей комнаты, здесь не было излишней мягкости. Темное дерево, тяжелый письменный стол, прямые кресла, шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли книги учета, отчеты, стопки писем и футляры с печатями. На стене висела карта города (я отметил, что потом ее надо рассмотреть внимательнее). На ней были пометки: расположение Арки, склады, железнодорожная ветка, городские ворота, кварталы Домов, несколько цветных линий вдоль главных улиц и небрежные пометки у речного района. Это была не декоративная карта, не почти ненужная карта, которую любят вешать на стену в кабинетах географии и используют трижды за год, а постоянно используемый инструмент.
Отец сидел за столом. Перед ним лежали три раскрытых листа, чернильница, песочница для просушки, нож для бумаги и маленькая серебряная печать Даллосов. Когда я вошел, он что-то писал, но отложил перо и внимательно посмотрел на мое лицо, затем на плед и на руку, которой я почти незаметно придерживал край ткани у груди.
— Разве ты не должен быть в постели?
— Вероятно.
— Я был уверен, что Варрен запретил нагрузку.
— Верно, отец, он запретил боевые техники и лишнюю нагрузку. Дойти до кабинета, чтобы обсудить письмо, пока оно не ушло, — не нагрузка, а вопрос разумной срочности.
Отец смотрел на меня нечитаемо.
— Твоя мать уже говорила со мной.
— Значит, ты понимаешь, зачем я пришел?
— Понимаю, — ответил он. — Ну и что? Я не думаю, что переписка между Домами является предметом детского утверждения.
Вот она, стена привычного порядка. Отец не груб, не желает поставить меня на место одним окриком. Просто он уверен, что каждый находится в своей роли, и роль больного пятнадцатилетнего сына не включает участие в письмах Дома. Более того — даже относительно здоровому Корбину этого не разрешали.
Мне хотелось возразить, но я слишком хорошо чувствовал, что эти эмоции не мои.
Я без разрешения сел в кресло напротив стола. Не хотел, чтобы это выглядело вызовом, просто стоять дальше было неразумно, а утомиться до дрожи посреди разговора не хотелось. Отец заметил это, но никак не прокомментировал.