Дождись меня в Неаполе, стр. 4

– Да-да, но они еще не знали, с кем оставить Ахилла, искали няню. А в последнюю минуту кого найдешь?

У Аличе спортивный стиль вождения, и каждый раз, когда она добавляет газу, меня вжимает в спинку сиденья. Причем мама как будто вообще ничего этого не замечает, продолжая невозмутимо сплетничать о свадьбе. Меня же начинает укачивать. Наконец, оставив пьяцца Гарибальди позади, мы выезжаем на корсо [17] Умберто I. Мне всегда нравилась величественность выстроившихся вдоль него особняков, жаль, что их обитателям с трудом удается выспаться, учитывая, что движение там крайне оживленное. Какой смысл жить в чудесном доме с высокими, под четыре метра, потолками, расписанными фресками, если ты не можешь даже окна открыть из-за оглушающего шума?

– А Лючия? С ней что? – Маму уже не остановить.

– У нее все прекрасно, ты же слышала, что она рассталась с мужем… погоди, как же его звали?

– С мужем? Ренато?

– Да-да, с ним. Ты знаешь, что он уехал в Рим?

Они говорят о людях, про которых я никогда не слышала. Не отрываясь смотрю в окно: мы проезжаем университет, где я могла бы учиться, если бы решила остаться в Неаполе. Мы почти приехали, Аличе дружелюбно болтает, при этом умело объезжая скутеры и пешеходов, и зависть вместе с тошнотой достигают головокружительного уровня. С виа [18] Монтеоливето мы съезжаем на виа Сант-Анна-деи-Ломбарди и наконец оказываемся на виа Толедо.

– Приехали! – объявляет Аличе, беззаботно припарковавшись на тротуаре, вылезает, открывает дверцу моей маме и помогает ей выйти. Потом нежно обнимает ее и говорит что-то на ухо, не слышу что. Потом обнимает и меня. Наконец достает из багажника мой чемодан и напоминает о первом мероприятии сегодня днем:

– Лидия, пожалуйста, не опоздай к Дженнаро, у него все расписано по минутам. Твои мерки я ему отправила, он все делает с точностью до миллиметра, но хотя бы пара примерок не помешает. Ты должна быть у него в пять.

А я и забыла, что в Неаполе все решается лично. Если мне нужны бананы, я иду к Пеппино, продавцу фруктов, к Микеле – за газетами, к Лелло – за мясом, а к Дженнаро, портному, – за платьем.

– Не беспокойся, как раз перехвачу чего-нибудь – и сразу к нему.

– Да, Чиче, не волнуйся, дома все готово. Надеюсь, что Феличе заехал к Маурицио в колбасную лавку, ведь уже три часа. Не хочешь зайти к нам и перекусить? – вмешивается мама.

– Спасибо, тетя, но мне надо еще закончить пару дел. И потом, ты же помнишь, на обед у меня обычно батончик.

Мама не отвечает, но я уже знаю, что она хочет спросить у нее марку этих самых протеиновых батончиков, чтобы потом накупить побольше и засунуть мне в чемодан. Мама мечтала бы иметь такую дочь, как Чиче. Мы прощаемся с Аличе и сворачиваем на виа Томмазо Каравита. Это я настояла, чтобы она высадила нас раньше, а не у самого дома, – мне хотелось хоть немного пройтись по улице, где я родилась и выросла. Она осталась точно такой, как я ее помнила, – Неаполь действительно не стареет. Несмотря на то что с двух сторон она переходит в крайне оживленные части исторического центра: с одной стороны в виа Толедо, с другой – в пьяцца Монтеоливето, – их хаос никогда ее не затрагивал. Те немногие, кто сюда заглядывает, похоже, не спешат, а машины вообще проезжают раз в сто лет. Окажись Неаполь под водой, исторический центр был бы бурной рекой, а виа Каравита – ее безмятежным притоком, где нет стремнины или опасных волн.

В детстве я гордилась тем, что живу здесь, и, если кто-то с высокомерным видом заявлял, что не слышал про эту улицу, у меня был готов ответ: «Как же так, она же такая известная! Де Сика снял там эпизод для “Золота Неаполя”! [19] Знаете особняк, из которого сбегает Сильвана Мангано? Он находится на виа Каравита, номер четырнадцать. Примыкает к папиной антикварной лавочке, под номером двенадцать».

А прямо перед нашим домом под номером десять стоит мужчина с полными пакетами в руках.

– Папа! – Я бегу ему навстречу. Мы обнимаемся, чемодан и пакеты падают на землю. Прижимаюсь к его груди и вдыхаю запах сандала и кожи.

Наконец я чувствую себя дома.

– Я взял тебе проволу [20], а еще там была «пармиджана» [21] только что из печи, и я прихватил тебе порцию. Ох, вот сейчас твоя мама услышит – она-то приготовила тебе припущенные фриарьелли [22].

От переполняющей нежности мне хочется обнять его снова: ради меня он не стал подчиняться маминому кулинарному диктату.

– Паола, ты езжай на лифте, я тебе туда чемодан поставлю. А мы с Лидией поднимемся пешком.

Переступаю порог дома, снимаю босоножки – и ощущение прохладных каменных плит под ногами сразу приносит облегчение. Поднимаю вещи на второй этаж, в свою комнату. Она тоже совсем не изменилась: те же постеры фильмов с Леонардо Ди Каприо из моей юности и почтовые карточки над изголовьем кровати. С балкончика открывается вид на исторический центр города, а также на огромную зеленую крышу базилики Санта-Кьяра. Мою руки в своей крошечной ванной и смотрю в зеркало. И то, что я вижу, мне не нравится. Сейчас я – поблекшая копия себя прежней. Глаза у меня были светлые, но сейчас покраснели – из-за кондиционера в поезде и перепадов температур, видимо, полопались капилляры. Хорошие глазные капли, конечно, справятся, а вот волосам вряд ли что поможет: из-за влажности пряди с новым медно-каштановым отблеском вспушились, несмотря на тонны спрея, который я попросила нанести в парикмахерской.

Желудок снова сжимается, наверняка от голода. Провожу по лицу мокрыми руками и пытаюсь улыбнуться, но лучше от этого не становится.

Медленно спускаюсь по лестнице на кухню, где уже очень мило накрыт стол. Бежевая льняная скатерть, фарфоровые тарелки с кобальтово-синей каймой, оставшиеся от бабушки, – их мама достает по особым случаям, – серебряные столовые приборы, которые папа купил за несколько лир на блошином рынке во Флоренции, – все это сразу дарит ощущение уюта.

А еще на столе подставки под стаканы, отличительная черта моей семьи. Они есть всегда, даже если на них водружают пластмассовые стаканы, переработанные из баночек из-под «Нутеллы».

– Папа, ну как ты? – спрашиваю я, беря себе горбушку деревенского хлеба. Моя любимая часть: больше хрустящей корочки и мало мякиша.

– Прекрасно, солнышко. Как здорово, что ты приехала, – слегка утомленно отвечает он, налив себе привычный бокал «Альянико» [23]. Это вино он пьет, сколько я себя помню.

– Ты в свой магазинчик не идешь? – спрашиваю я, закинув в рот первый кусочек проволы. Невероятный вкус, который я успела забыть. Тошнота постепенно отступает.

– Сегодня вечером я не работаю, заходил утром – надо было наложить последний слой лака на картину. Но я бы хотел, чтобы мы вместе потом туда заглянули – я ее тебе покажу. Теоретически она готова, но я не уверен в цветах – кажется, с небом у меня вышла почти катастрофа, нужно твое мнение. Если что, еще успею поменять. Что скажешь?

– Если опоздаю на примерку платья, Аличе меня убьет! Зайду к тебе после портного, ладно?

– Ну конечно, тем более что к Дженнаро тебя везу как раз я – он должен расставить мне пиджак. Я его не надевал с твоей церемонии вручения дипломов. Не знаю, может, твоя мать тоже захочет поехать.

Она угрюмо молчит. Похоже, воодушевление папы ее раздражает. Ее-то я не спросила, как дела, – возможно, потому, что уже знаю ответ.

– Тот самый пиджак? – уточняю, развеселившись. – Неужели! Папа, я же получила диплом пятнадцать лет назад!

– Имей в виду, тот костюм все еще сидит на мне превосходно, брюки как влитые. Я же заказал его у портного, помнишь? Цвет «лондонский смог», в котором я буду выглядеть даже элегантнее брата!