Дождись меня в Неаполе, стр. 2

Через пару дней кузина все же вмешалась:

– Лидью’ [8], раз ты сама не торопишься, за дело возьмусь я.

В тот же вечер мы нарядились со всем блеском, и она провела для меня ускоренный курс «соблазнения», а потом даже одолжила свое украшение-талисман – цепочку с подвеской в виде солнца. Но дело было не в бескорыстной щедрости: ей просто надоело, что я рано ложилась спать в нашем бунгало – его они с Аленом хотели превратить в любовное гнездышко.

И пока она ждала «своего» доктора, который в медпункте зашивал рану на лбу какому-то голландцу, мы устроились на плетеном диванчике. Стоило появиться «моему» инструктору по серфингу, Аличе бесстрашно бросилась к нему каким-то кошачьим прыжком, а я осталась сидеть, веря в ее врожденную способность воплощать желаемое – а точнее, достигать своего в любых обстоятельствах.

Они начали говорить на ломаной смеси итальянского и испанского, он предложил ей бокал рома с колой. А когда Аличе попыталась узнать, могу ли я его заинтересовать, он, взглянув на меня издалека, спросил: «La muchacha que tiene el pelo rizado?»

Ризадо? Чиче вздрогнула, подумав, что он какой-то маньяк и сказал ей что-то вульгарное про мой зад. Не допив коктейль, она пошла ко мне и сообщила, что, вероятно, все же не стоит заводить курортных романов с такими хамами.

Так и рухнул мой воздушный замок с мечтами о нас, о детях с внешностью викингов, которые говорили бы на трех языках, и о паэлье, которую я ела бы всю жизнь. Больше я мимо школы серфинга не дефилировала. Ровно в семь я садилась во дворике нашего бунгало с бокалом пива. Adios, mi amor [9].

В последний день отпуска, перед отправкой автобуса, который должен был отвезти нас в аэропорт, мы разговорились с пареньком из Аргентины. На его футболке красовался Марадона, и, узнав, что мы из Неаполя, он принялся расспрашивать нас о своем кумире. Он наизусть знал все голы, которые забил Марадона, когда играл за «Наполи». Мы кивали, надеясь, что двери автобуса откроются поскорее и избавят нас от этого одержимого футболом клеща. В какой-то момент, описывая «золотого мальчика» [10], он упомянул его отличительную черту, pelo rizado. Мы тут же очнулись от скуки, спросили, как это переводится, и только тогда поняли, что произошло недоразумение. Слова испанского аниматора означали всего лишь «девушка с кудрявыми волосами».

Вот так из-за языкового барьера Аличе я лишилась шанса жить долго и счастливо со статным серфингистом.

А кузина не ограничилась экзотическим приключением с врачом-французом – он еще и приехал навестить ее в Неаполь на Рождество и подарил ей кольцо с изумрудом. Маленьким, но очень красивым.

– Скромно, – ответила я, когда она мне его показала. – Для твоих маленьких ручек идеально.

За то, как я смогла так коварно уместить две гадости в одну фразу, мне до сих пор немного стыдно.

В двадцать один год моя кузина получила кольцо, а я оставалась одинокой, жила почти за тысячу километров от дома, деля мансарду с другой студенткой, боролась с вьющимися волосами и учебниками латыни перед экзаменом в университете.

Это, должно быть, такое свойство человеческой памяти – такой механизм самообороны, который перебирает недоразумения, забавные воспоминания, неудачные шутки, только бы заместить боль или грусть. В общем, что угодно, лишь бы не сталкиваться с реальностью.

Если подумать о каком-нибудь неприятном событии в прошлом, настоящее не будет казаться таким ужасным, правда? Может, это и жалкий фокус, но все равно работает.

И воспоминание о том не самом счастливом отпуске определенно отвлекло меня от мысли, что завтра я стану главной подружкой невесты на третьей свадьбе своей кузины. Как бы то ни было, раз мне удалось преодолеть ощущение неполноценности и одиночества, которое я испытала тогда на Джербе, неизбежный вопрос от тети Пуччи про моего жениха уже не должен так пугать.

Мне кажется, она даже не верит, что Пьетро существует. Она никогда его не видела, хотя мы с ним встречаемся уже пять лет. Но он не приезжал со мной ни на одно Рождество, свадьбу или семейный праздник. На ее месте я бы тоже сомневалась.

Пьетро не смог сопровождать меня и в этот раз, потому что должен был ехать на конгресс «Налоговая реформа: выгоды и будущее». Программу я знаю наизусть. Листок с эмблемами Торговой палаты, Конфиндустрии [11] и различных профессиональных ассоциаций месяцами висел на его высокотехнологичном холодильнике под магнитом Эйфелевой башни, который я подарила ему во время уик-энда в Париже. Наверняка этот листок был ему очень дорог, потому что раньше под тем магнитом всегда красовалась одна из наших немногих совместных фотографий. Мне она очень нравилась: хотя у нас обоих закрыты глаза, а на фоне нет захватывающего дух вида, на ней мы оба счастливы. Мы только что вышли из кафе со шведским столом, где он любил отмечать дни рождения и где как раз съел непомерное количество томленой свинины и взял свою обычную добавку маринованного говяжьего языка. Налетел сильный порыв ветра, мы обнялись и расхохотались, а его друг нас сфотографировал. Представляю, как небрежно Пьетро заменил нас на листок с «Выгодой и будущим».

От нашего последнего телефонного разговора у меня по-прежнему горький привкус во рту, хотя вчерашняя беседа в точности повторяла наш обычный диалог.

– Милая, у тебя есть пара минут?

Когда он начинает вот так, я уже знаю, что должна сидеть и думать о чем-то хорошем и веселом: меня ждет монолог.

– Это очень, очень важный конгресс, ты же видела, какие организации там будут?

С момента нашего знакомства он участвовал примерно в сотне симпозиумов и конгрессов и добрую половину организовал сам. Вся его энергия уходит в планирование конференций, воркшопов, встреч и форумов (разницы, признаться, я не вижу и углубляться в эту тему никогда не желала), и везде, конечно, он выступает как докладчик.

Вообще-то, подозреваю, он уже и сам сомневается, что эти мероприятия приведут к нему новых клиентов. Знаю, он хотел бы, чтобы я его поддержала, но, когда отказ или обман очевиден, я никак не могу его мотивировать.

– Связи с общественностью – ключевая часть моей работы. Для тебя двадцать седьмое число месяца – день зарплаты, а для меня – нет.

А вот и шпилька тут как тут: когда я ему не потакаю, он начинает вести себя немного неприятно.

Сказать по правде, сама идея конгрессов неплоха. Но, видимо, на этапе между отправкой приглашений различным высокопоставленным лицам и финальными прощаниями что-то идет не так, потому что в итоге он оказывается без сил и, как он выражается, только с «парой закинутых удочек».

– Я должен пообщаться с членом городской управы. У меня есть его номер телефона, и я даже отправил ему сообщение. Он мне не ответил, но, не сомневаюсь, на мероприятии мы поговорим.

Пьетро убежден, что хорошую должность можно получить только хитростью. Что ограничиваться ведением бухгалтерии для компаний или составлением налоговых деклараций – удел зануд, а не дипломированных специалистов, как он. Если бы он мог загадать одно желание – всего одно за всю жизнь, – он попросил бы место в совете директоров крупной компании.

Когда я несколько месяцев назад показала ему приглашение Аличе за ужином с отличной бутылкой совиньона у меня дома, пока он был в особенно хорошем настроении, он сказал:

– Но в эти дни идет конгресс! И потом, ты же знаешь, у меня аллергия на свадьбы, особенно на южные, где тебя берут в заложники на два дня.

И как тут ему возразить? Пьетро прав, это пытка даже для меня. Хотя иногда он мог бы и плюнуть на свои конгрессы и предубеждения против Юга, раз уж говорит о любви ко мне, а мой неаполитанский акцент еще довольно заметен.

Снова вытаскиваю телефон из сумочки, чтобы проверить, не пришло ли от него сообщение, но ничего нет.