Бегом за черным псом. Иногда стоит свернуть с правильной дороги, чтобы найти свою, стр. 5

Я взял бокал, чокнулся с кучей людей, потом выпил залпом, опустив глаза, словно оказался не в том месте и не в то время. Хотя это было именно мое место. То самое, которое я мечтал занять с первого дня работы, ради которого выкладывался годами, день за днем.

Каждый раз, когда речь заходит о редеющих волосах, я вспоминаю своего дядю Грегори. Кого же еще? Сколько лет прошло с тех пор, как я впервые увидел в его ванной комнате раковину, усеянную черными волосами с проседью? Они падали с головы дяди, а он ходил без очков и не замечал их. А я каждый раз, когда мыл руки, умывался или чистил зубы, приходил в настоящий ужас: эти длинные мертвые волосы, распластанные по розовой керамике раковины, походили на тонкие паучьи лапы. Отвратительное зрелище. Меня буквально выворачивало от увиденного, но, когда тебе нет и одиннадцати, сложно попросить дядю, который великодушно приютил тебя у себя дома, мыть за собой раковину после каждого использования или поручить это прислуге.

Он хотел, чтобы я спал в соседней с ним комнате, поэтому мы пользовались одной ванной. Когда на семейном совете было решено, что я переезжаю к тете Дафне, я выдохнул с облегчением, узнав, что буду делить ванную с прадедом. У прадеда были роскошные усы, а редкие остатки волос на голове он тщательно сбривал. Короче говоря, он был лысый. На всякий случай я уточнил у него, выпадают ли усы, как волосы, – на самом деле меня, конечно же, интересовало, падают ли они в раковину. На что дед возмущенно ответил: «Нет, конечно! Ты что, спятил?»

Впрочем, и в раковине у тети Дафны волос тоже не было – я тайком проверял несколько раз, для собственного успокоения. Она не страдала от облысения, но относилась ко мне как к назойливому чужаку, тогда как в доме у дяди Грегори я никогда не чувствовал себя обузой – совсем наоборот! Дядя всем рассказывал, что для него – сплошное удовольствие учить меня компьютерным премудростям и тайным секретам интернета, даже интереснее, чем играть в хоккей на траве. Когда я собирал вещи к тете Дафне, он сказал, что ему жаль меня отпускать, и подарил мне мой первый компьютер!

Помню, как он стоял в дверях – элегантный, со своими тремя волосинами на голове. Худой, но с животом, почти лысый и такой одинокий. Да, он тоже был одинок. Если бы не вся эта история с волосами в раковине – он был славный малый.

– Марк? – Чиспи размахивал очередной бутылкой шампанского.

– Я здесь, – отозвался я.

Я вернулся к нему в конференц-зал. Он снова наполнил мой бокал. Я осушил его, не в силах выбросить из головы дядю Грегори. Бедняга уже несколько лет страдал от болезни Альцгеймера – будто других напастей ему было мало. Он никого не узнавал, даже слугу, который ухаживал за ним как мать. Меня он, возможно, тоже не узнавал, но при каждом моем визите изрыгал одно и то же проклятие: «Этот подлец Цукерберг украл мою гениальную идею, чтоб его…» – затем мрачнел и с силой бил кулаком по воздуху, а слуга каждый раз вздыхал.

– Где ты витаешь, Марк? – Гермиона выхватила у меня бокал, который Чиспи уже собирался наполнить. – Хватит с тебя на сегодня, – она нахмурилась. – Что с тобой?

Что со мной? Я чувствовал тяжесть в груди, прямо под грудиной, словно я из последних сил карабкаюсь в гору. Впрочем, со мной такое не впервые – я просто устал. Или дело в чем-то другом? Наверное, просто не хватало воздуха, в зале было слишком накурено. Но точно ли причина в этом?

– Мне пора, – я торопливо подхватил папку с документами, чувствуя себя каким-то расплющенным, плоским и бесформенным. Бестолковой кляксой на листе бумаги – ужасный внутренний дискомфорт. Будто внутри пустота.

Вероятно, мне просто нужно на воздух.

– Я пойду, спасибо.

– Изучишь – и завтра все подпишем, – Чиспи положил руку мне на плечо. – И не забудь, с тебя шампанское! Подпишем и закатим вечеринку, – проговорил он заплетающимся языком, уже совершенно пьяный.

– Завтра днем, – бесстрастно уточнила Гермиона. – В три часа. Запишешь?

– Не надо, запомню.

– Да что с тобой такое? – она с подозрением уставилась на меня. – Что-то не так? Или мне кажется?

Я пожал плечами. Махнул коллегам рукой на прощание. Вежливо распрощался с Чиспи, затем с Гермионой – та меня проигнорировала. И со своей небесно-голубой папкой под мышкой быстро вышел и почти бегом спустился по лестнице, считая ступеньки, как всегда, когда нервничал. Стремительно вылетел на улицу и остановился на тротуаре, хватая ртом воздух. Я не мог надышаться, как будто только что оставил позади себя собор, готовый вот-вот обрушиться и превратиться в облако пыли и обломков. Будто спасся в последний момент. Казалось, я сам сейчас рухну. Подумать только – я, Марк-Волк, победитель. Отчего же мне так паршиво?

Глава четвертая

К своему удивлению, я обнаружил, что на улице все еще было светло. А я-то думал, что провел в агентстве целую вечность. Когда я зашел туда, было ровно пять – и, по моим ощущениям, сейчас должно быть не меньше девяти вечера. Но нет – всего лишь начало седьмого обычного четверга в середине марта: в витринах музея в конце улицы все еще отражался солнечный свет. Подруга Сьюзан, которая ведет психологическую колонку в журнале, однажды сказала: «Если теряешь чувство времени, значит, внутри что-то пошло не так». Я думал об этом, но так и не понял, что со мной творится, откуда это смятение. И тут вспомнил – сегодня вечером Сьюзан пригласила коллег из редакции к нам на ужин, самых близких, разумеется, включая ту самую психологиню. Сьюзан настаивала, чтобы я тоже был. Говорила, если меня не будет, они заподозрят, что между нами не все гладко, и начнут сплетничать.

– Ты просто обязан прийти, понимаешь?

– Черт, – прошипел я сквозь зубы.

Тут меня и накрыла ярость! Я перешел улицу, выскочил на противоположный тротуар и столкнулся с известным кардиологом, чей кабинет находился в нашем здании. В тот день он шел навстречу в приподнятом настроении, впереди – его собака, мерзкая псина, которая лаяла без умолку и скалила клыки, при каждой встрече норовя цапнуть меня за лодыжки.

– Сегодня уже пытался укусить двух прохожих в сквере за углом, – весело сообщил он, останавливаясь. – Как поживаете?

– Вы же знаете, что я не люблю собак. Дайте пройти… – Пес и его поводок перегородили мне дорогу.

Кардиолог не сдвинулся с места и, внезапно посерьезнев, уставился на меня:

– Простите, но у вас сегодня такой вид… будто вам нехорошо. Я ведь врач и сразу такое вижу. Вам плохо, это очевидно – вы побледнели, напряжены и выглядите измученно. Что-то случилось?

– Все превосходно, спасибо, – процедил я сквозь зубы.

На самом деле он, конечно же, был прав – я чувствовал себя отвратительно.

– До свидания, – пробормотал я, сумев наконец его обойти. И тут, шагая по тротуару, все больше сжимаясь в комок, я увидел ее – мусорную урну. Оглянулся по сторонам – никого, даже кардиолог с псиной исчезли. Быстрым движением, словно избавляясь от улики, я бросил папку в урну. Но та оказалась переполнена, пришлось с силой пропихнуть папку между пустыми бутылками, банками, пакетами и прочим мусором. Я давил на голубую папку с документами изо всех сил, но она все равно торчала наружу – урна отказывалась принимать участие в моем бунте.

– Ничего не хочу знать, – сказал я вслух, обращаясь к урне. – Это тебе, – и, не удержавшись, добавил: – Поняла?

– Мистер Джеймс! Мистер Джеймс!

Кто-то меня заметил.

Стажер из агентства перебегал через дорогу, размахивая чем-то в руке.

– Мистер Джеймс… постойте… вы забыли! – он остановился в метре от меня и протянул руку: – Ваш телефон…

Он запыхался и улыбался так, словно я нарочно разыграл всех, забыв телефон в офисе.

– Мисс Тэтчер сказала, что вы специально его оставили, чтобы вас не доставали по пустякам: хотите подчеркнуть свой новый статус партнера. Мисс Тэтчер так и сказала.

Мисс Тэтчер – так мы называли между собой Гермиону, отдавая дань ее железной хватке.