Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 871

– Настоящие, как дома, на родине. Капитул тебе за каждую по четыре золотых даст.

Казалось, она ожидает, что я оспорю сие утверждение, и потому я ответил:

– То есть патера Ремора? Уверен, не даст: ведь карточки не мои.

Тут к нам вошёл мальчишка лет десяти, и Перец представила его мне как внука.

– Ступай-ка ты, Ласка, в лавку к человеку по имени Лытка. Вот этот господин объяснит тебе, как её отыскать. Попроси Лытку вот о какой любезности: пусть заглянет сейчас ко мне и опознает этого господина. Господин говорит, Лытка ему брат.

С тамошними улицами я знаком довольно поверхностно, однако изо всех сил постарался описать Ласке дорогу, и, наконец, мальчишка кивнул, как будто всё понял.

– А птица у тебя волшебная?

Я, рассмеявшись, принялся объяснять, что птица у меня ручная, но не волшебная. Признаться честно, сказать мальчугану, что волшебных птиц не бывает вовсе, мне не хватило духу.

– А где она?

– Орева я отправил к жене, дать знать, что наш сын, Копыто, уже возвращается к ней, а остальные – наш сын Шкура с наречённой, наша дочь и я сам – в скором времени будем дома.

Услышав о предстоящей свадьбе, Перец заулыбалась.

– Мозг после смерти супруги хотел жениться на мне, да я отказалась.

Я ответил, что весьма этим огорчён.

– А ты беги, Ласка, беги. Ступай, попроси господина Лытку прийти сюда, как тебе было сказано, а это всё не твоего ума дело. Понимаешь, патера, мы б ссорились что ни день, точно старый пёс со старой кошкой. Я об отказе не пожалела ни на миг.

– Ошибаешься, я не авгур. Да, понимаю, на мне ризы авгура, но я не авгур.

– И женат, говоришь.

– Да, и женат, хотя авгуры тоже, пусть изредка, женятся.

– К примеру, патера Шёлк. Слышала я о его женитьбе перед самым отбытием.

Тут к нам, пошатываясь под тяжестью подноса, нагруженного чаем, вином, чашками, блюдцами, бокалами и грудой крохотных сандвичей с пирожными (поистине, угощения хватило бы на целую палестру), вернулась девчушка-рабыня. Я, дабы доставить хозяйке удовольствие, присовокупил к чаю бокал вина и закусил его сандвичем, оказавшимся вправду великолепным.

За чаем разговор зашёл о Вироне. Услышав о запустении в Квартале Солнечной Улицы, хозяйка изрядно удивилась: она-то думала, что его давным-давно отстроили заново.

– Знаешь, патера, если б не это, я и не полетела бы никуда. Жильё у меня имелось прекрасное, целый верхний этаж в замечательном домике, аренда оплачена на полгода вперёд… только дом-то сгорел, вот мне и подумалось: он улетает, я потеряла всё, что имела, и, если не полечу с ним, его потеряю тоже. Потому сюда и отправилась.

Повертев в руках извлечённые из шкафчика карточки, она положила их на стол. Очевидно, карточки напомнили ей о Вироне и об утраченных комнатах.

– И отчего только люди так скверны?

– Оттого, что отбились от Иносущего.

Прежде я о сих материях в подобных выражениях не думал и ответил ей без рассуждений, но, едва закрыв рот, осознал, что сказал чистую правду.

– От кого? – не поняла Перец.

– От бога, – пояснил я, внезапно испугавшись, не слишком ли многое говорю, не перегибаю ли палку прежде времени.

Перец сунула в рот ещё сандвич.

– От бога? Всего-то навсего?

– От божества, Перец. По-твоему, это пустяк?

– А что? Богов-то вон куча какая, и порой мне кажется, что они нисколько не лучше нас.

– Верно, поскольку они также отбились от Иносущего. Да и богов-то в действительности вовсе не много – даже не два. В той мере, в какой они вообще боги – а мера эта чаще всего невелика, – каждый из них есть он.

– Ничего не понимаю, – воистину озадаченная, призналась Перец.

– Вот у тебя палка. Трость для ходьбы. Представь, что она умеет ходить сама и решила уйти от тебя.

Перец расхохоталась, и тут я понял, что привлекло к ней Мозга многие годы назад: смеялась она не делано, не напоказ, как обычно водится среди женщин, но словно девчонка или мужчина.

– Понимаешь, – продолжил я, подняв повыше посох, изготовленный для меня Куджино, – если Иносущему придёт на ум вырезать себе трость, трость у него выйдет столь чудесная, что и ходить сможет сама по себе. Однако решив уйти от хозяина и не вернувшись на его зов, она перестанет быть тростью. Станет всего-то навсего ходячей палкой. И кто-либо, поддерживающий огонь в костре, заметив бредущую мимо палку, вполне может переломить её надвое да бросить в угли.

Перец, жуя сандвич, смерила меня изучающим взглядом.

– Я сам множество раз отбивался, уходил от него, – добавил я, – но он всякий раз приходил ко мне снова… и, смею надеяться, не оставит меня в будущем.

– То есть ты хочешь сказать, моя палка – трость, только пока я хожу с нею? – переспросила Перец, в свою очередь приподняв над плечом массивную чёрную трость.

– Именно.

Стряхнув крошки с ладоней, Перец сгребла со стола карточки и бросила мне на колени.

– Это тебе.

– Я ведь уже говорил: они мне вовсе незачем.

– Как знать… может, ещё пригодятся.

С этими словами она поскребла пальцами правой руки левую ладонь, но смысл этого жеста остаётся для меня загадкой по сию пору.

– Не лучше ли хотя бы подождать, убедиться, что я – вправду тот, за кого себя выдаю?

– То есть Бивень, посланный Мозгом отыскать и привезти сюда Шёлка?

– Совершенно верно.

Перец покачала головой.

– Речь не о том, что оставлено Мозгом. Эти карточки – мои, и я дарю их тебе. Не говорил он, зачем ему Шёлк понадобился?

– Разумеется, говорил. У нас здесь – сплошь беспорядок, сплошь беззаконие. Мозг и ещё несколькие пробовали организовать правительство, но не смогли сговориться, кому быть кальдом, причём многим казалось, что, назначь они кого-либо, поселенцы их кальда не примут. Однако Шёлка приняли бы все до единого, и те пятеро, приезжавшие ко мне, тоже согласились ему подчиниться.

– Кальд нам уже ни к чему, – с горечью заметила Перец. – Кальдом у нас теперь Кречет.

– Ну, раз уж я не сумел привезти сюда Шёлка, это, наверное, к лучшему.

Перец, не ответив ни слова, смерила меня взглядом поверх бокала с вином.

– А ты считаешь, что Кречет погубил Мозга, не так ли?

– Я этого не говорила. И не скажу.

– Однако считаешь-то именно так… – Тут мне пришлось умолкнуть, лихорадочно подыскивая выражения если и не приемлемые, то хотя бы более-менее сносные. – А я этого наверняка не знаю. Поскольку вернулся сюда всего пару дней назад.

Перец кивнула.

– Тем не менее давай предположим, будто мне всё известно. Точно, вне всяких сомнений известно, что Мозг, сражавшийся о бок со мной в подземельях Вирона, а после сделавший всё, чтоб помочь мне с исполнением возложенного на меня поручения, злодейски убит, и убил его новый кальд.

С этими словами я переложил полученные от хозяйки карточки на поднос.

– Пусть даже точно зная всё это, мне пришлось бы дважды подумать, что станется с поселением, если лишить его власти и отдать под суд. Думаю, ты согласишься: перевернуть вверх ногами гору весьма и весьма нелегко… но вернуть её, перевёрнутую гору, в изначальное положение гораздо труднее.

Перец не проронила ни слова.

– А карточки я тебе возвращаю, – добавил я, не дождавшись ответа. – Оставлять их себе… понимаешь, неправильно это. Нечестно.

Тут к нам вернулся мальчуган по имени Ласка и доложил, что Лытка прийти не пожелал, но передал с ним записку. Перец, сломав печать, развернула записку и дважды прочла её. Я спросил, нельзя ли и мне прочесть, что он пишет: ведь речь как-никак обо мне.

Перец, отрицательно покачав головой, спрятала записку в шкафчик и заперла ящик на ключ.

– Там сказано, что ты – Бивень, тот, кем я тебя и считала. Однако есть там и кое-что личное, и мне не хотелось бы, чтоб это читал ещё кто-то, если только Лытка сам не позволит. Стало быть, ты надеялся, что Мозг оставил тебе письмо или ещё что-то этакое?

– Да. Написал он мне что-нибудь?

– Нет. А если и да, письма я пока не нашла. Однако оставить он тебе кое-что оставил. Лодку.