Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 865
– Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.
Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба…
– Возможно, если ты знал эти края до пожара.
Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.
– Многие годы торговлю держал на том самом месте.
– До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая… о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?
Плешивый вновь указал в ту же сторону.
– Да вон же! Я ей и хозяином был.
Бок о бок они приблизились к нужному месту.
– Я долгое, очень долгое время здесь не был…
Казалось, слова застревают в горле.
– Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.
– Да, но меня здесь уже не было.
– И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?
– Да. Да, и нередко.
Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.
– Скула? Тебя не Скулой ли звать?
(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)
– Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?
– Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.
– А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?
Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.
– Точно так, старшего моего. Ты его знал?
– Не так хорошо, как следовало бы.
– Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык… – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.
Оба обменялись рукопожатием.
– Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.
Темя, моргнув, вытаращил глаза.
– Что-о? Вот уж нет!
– Знаю, с виду я здорово изменился…
Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.
– Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.
У Темени отвисла челюсть.
– Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время…
Продолжить ему помешали объятия со слезами.
– Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?
Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.
– Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.
Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.
– Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был… вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.
– Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.
– Как она поживает, Бивень?
– Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько… Примула о ней заботится.
– Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.
Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.
– Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?
Он покачал головой.
– Мы думали, ты погиб.
– Я-то? Ну нет, не дождётесь!
– Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.
– Как у тебя там дела идут?
– Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох… – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких трудов… порой буквально есть было нечего…
– Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.
– У нас говорят: рыба завсегда выручит… «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.
– Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают…
– А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница… – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.
– Постой-ка… Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.
– Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?
– Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.
Он согласно кивнул.
– Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения… по-моему, раза три, а то и четыре.
– Больше.
– Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?
– Спасибо, не стоит.
Его бокал ещё оставался наполовину полным.
– А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.
– А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.
– Да ну?!
– Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.
– Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?
Он отрицательно покачал головой.
– Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое…
Умолкнув, он ненадолго задумался.
– И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.
– Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.
– Ни к чему это всё. Спасибо.
– Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?
– Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр… и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.
– Точно?
– Да. Нужды в этих вещах у меня нет, а потому и принимать такие подарки неловко.
– Ну, ежели передумаешь, не стесняйся, дай знать, – вздохнул Темя и поднялся на ноги. – Извини, отойду-ка я… сам понимаешь. Подождёшь минутку?
– Конечно.
– Обещай только, что не уйдёшь. Я тебя ещё о внуках хочу расспросить и о братьях твоих, пускай только наполовину, по отцу, рассказать. Рогу уже десять, Олешку восемь сравнялось. Жди тут, ладно?
– Хорошо, – отвечал он.
Разговоров им хватило ещё на час с лишним, а вернувшись к тому самому месту, где когда-то стояла их лавка, он обнаружил на ступеньках у двери пенал – не новый, но до сих пор в полной исправности, из тоненького металла, обтянутого тоненькой чёрной кожей, совсем такой же, какие продавались в этой лавке два десятка лет тому назад. Или, если уж на то пошло, такой же, какими пользовались учившиеся в схоле.
– Да, сейчас я здесь, перед тобой, – продолжил он, обращаясь к Оливин, – но тем не менее собираюсь принести погребальную жертву за себя самого… вернее, за моё тело, сколь мне известно, оставшееся на Зелёном без погребения. Проделать всё это в мантейоне я не смогу. Как и вообще совершить жертвоприношение в мантейоне, хотя мог бы помогать авгуру. Тут, видишь ли, вышло нечто вроде… замены неисправных деталей. Думаю, ты поймёшь это куда лучше любого из био.