Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 861
Вадсиг, на что я и рассчитывал, заулыбалась.
– Ложка в карман ещё носить он мочь быть, мессир.
– Разумеется, он понимал, что изображение искажено. Ты сравниваешь собственное с другими девушками, которых действительно видишь, но, будучи мудрее, сравнивала бы их отражения со своим. Именно так и поступили Соседи. Зная собственных ингуми, привезли ингуми и к нам, дабы после сравнить одних с другими. Знать бы ещё, к какому они пришли заключению… а впрочем, довольно с меня и того, как они поступили в итоге.
– Круговороты эти они оставить?
Вздохнув, Вадсиг обвела взглядом широкие тёмно-коричневые борта нашей лодки, простор синего моря, лазурное небо в белых пятнышках морских птиц, круживших среди облаков, и отдалённый берег, и я до сих пор – до сих пор! – смею надеяться, что на сей раз она увидела всё это чуточку по-другому.
– Да, Вадсиг, именно. Ингуми, по существу, погубили всю их расу. Не в том смысле, что истребили всех до единого: просто созданная ими культура подвела их, подкачала в самый ответственный, трудный момент. Многие к тому времени уже оставили эти круговороты, спасаясь от ингуми, но увезли ингуми с собой.
Вадсиг содрогнулась, причём без малейшего притворства.
– Их кровь чтоб пить? Нет это я понимать, мессир.
– Вспомни, Вадсиг: я начал с того, что нам не по силам увидеть самих себя непосредственно. Для этого требуются зеркала. Так вот, убежать от самих себя в равной степени невозможно.
Тут до моих ушей донеслось сквозь скрип такелажа цоканье когтей Малыша. Оглянувшись назад, я увидел голову выглянувшей из небольшого люка Джали и махнул ей рукой, приглашая присоединиться к нам.
– Какая же красивая она есть! – прошептала Вадсиг.
Втроём мы беседовали ещё около часа, если не больше. Однако вскоре стемнеет настолько, что работу придётся прервать, а с камбуза тянет ароматами готовящегося ужина… одним словом, наш разговор я, пожалуй, опишу как-нибудь в другой раз.
XII. Дворцы
– Не нужно входить сюда, Оливин!
Опустив взгляд, он удостоверился, что его нагота надёжно укрыта хлопьями мыльной пены поверх остывшей воды.
– Тебе вовсе незачем так нырять… тебе вовсе незачем так нырять, патера…
– А тебе вовсе незачем заглядывать ко мне каждые пять минут, – фыркнув, парировал он. – Топиться я, знаешь ли, не намерен.
– Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя… Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя там, приготовлена.
Дверь мягко, почти бесшумно затворилась, и он поднялся на ноги. Дотянуться до полотенца, как и до всего, что имелось в крохотной уборной, не составило никакого труда. Насухо вытершись, он обнаружил, что вся старая одежда, кроме ботинок, исчезла. Вне всяких сомнений, его рубашку, и брюки, и грязные чулки с исподниками Оливин забрала, отворив дверь в первый раз, а он, озабоченный только тем, как бы поскорей спрятаться, ничего не заметил. Кукуруза, драгоценная семенная кукуруза, добытая с такой лёгкостью, лежала в кармане брюк… но, видимо, старая одежда оставлена в спальне?
Шагнув за край ванны, он выдернул из сливного отверстия пробку и уселся на стульчак, чтоб вытереть ноги, а покончив с ногами, обернул полотенцем бёдра.
– Оливин, ты здесь?
Оклику вторили три резких, звонких удара в дверь, однако ответа не последовало, и он с опаской выглянул за порог.
На кровати его дожидались чистые исподники и чёрные брюки с чёрной рубашкой. Рядом, аккуратно свернутые, лежали чёрные ризы авгура, а поверх них – кукурузные зёрна, чистый носовой платок, новые чулки, его очки, две карточки и только сегодня найденный на пепелище пенал, а обрамляли всё это его чётки. Не увидев нигде ни старой одежды, ни эмалированного фонаря, он вздохнул и принялся одеваться.
Стоило ему зашнуровать ботинки, дверь в спальню отворилась.
– Теперь мы можем подняться наверх… теперь мы можем подняться наверх, патера?
– А ты, Оливин, следила за мной? Подглядывала, не так ли? Уж очень вовремя появилась.
Оливин, не ответив ни слова, переступила с ноги на ногу, и он впервые заметил, что обуви на ней самой нет, что её ступни обмотаны всё той же мешковиной.
– Подглядывать в замочную скважину – занятие крайне, крайне дурное.
Оливин, всё так же не говоря ни слова, указала на щель в деревянной панели, отделявшей их комнату от соседней.
– А для чего? Чтобы не упустить момент, когда я закончу, верно?
– Чтобы проверить, наденешь ли ты… наденешь ли ты это всё. И…
– И зачем же ещё? Обещаю, сердиться не стану.
Зная, что жалость перевесит, пересилит любой гнев, сие обещание он дал без раздумий.
– Ещё я никогда раньше не видела био… Ещё я никогда раньше не видела био-мужчин. Только… Только отца.
– Однако он, надо думать, не био. Ты ведь хема, не правда ли, Оливин?
Оливин кивнула.
– Будь добра, вытяни вперёд ладони. Хочу осмотреть их обе здесь, у окна.
– Я отнесла наш хлеб… Я отнесла наш хлеб наверх? Пока ты… Пока ты мылся?
– И раздобыла мне чистую одежду. И, несомненно, куда-то выкинула старую. Что и говорить, дел тебе выпало немало.
– Ты мылся очень… Ты мылся очень долгое время.
– Возможно. Вполне возможно.
С этим он выглянул за окно, думая оценить расстояние от заходящего солнца до горизонта, но тут же вспомнил, что Длинное Солнце не прячется за горизонт. Сколь глубоко неестественным казалось им солнце, движущееся по небу, когда они только-только достигли Синего!
– Я тебе её… я тебе её постираю?
– Благодарю. Ну а теперь вытяни руки, как я просил. Повторять просьбу не стану.
Одна её ладонь оказалась конструкцией из множества блоков и металлических штырьков, другая же с виду не отличалась от живой, человеческой.
– Ну что ж, Оливин, – продолжил он, – раз уж ты подглядывала за мной, пока я одевался, в свою очередь попросив раздеться тебя, я не нарушу приличий, не так ли?
Оливин, сжавшись, отступила назад.
– Да, это стало бы вполне справедливым, в высшей степени заслуженным наказанием за твой поступок, но требовать подобного я не стану. Попрошу только снять ткань, которой ты оборачиваешь голову и лицо. Сними её, будь так добра. Немедля.
Прекословить Оливин не стала, и он, обняв её, чувствуя, как вздрагивают от рыданий её плечи, провёл ладонью по гладкому, округлому металлическому темени.
– С виду – вылитая мать, – спустя минут десять заметил он. – Молот… отец тебе об этом не говорил? Наверняка говорил, я уверен.
– Случалось…
Вздохнув, он опустился на край кровати.
– Уж не считаешь ли ты себя безнадёжной уродиной, Оливин? Уверяю, на мой взгляд, ты отнюдь не уродлива. С твоей матерью мы близко дружны с давних времён – как же мне может казаться уродливой та, кто столь похож на неё?
– Я двигаюсь… Я двигаюсь не так.
Он неохотно кивнул.
– Я не способна на то, что делают… Я не способна на то, что делают женщины. Она оставила… оставила нас.
– Её, Оливин, захватили в плен тривигантцы, как и меня самого. Ну а вернувшись сюда, она улетела на Синий, поскольку так велел ей долг – долг службы Всевеликому Пасу, понимаешь?
Блестящая металлом голова Оливин медленно повернулась из стороны в сторону.
– Теперь я вот уж в который раз стараюсь припомнить, какой была ты перед нашим отлётом. Однако в те дни ты была совсем маленькой, и я, боюсь, не уделял тебе должного внимания.
– У меня ещё не было… У меня ещё не было имени. И разговаривать я не умела… И разговаривать я не умела, патера.
«Да, с речью у неё до сих пор неважно, – рассеянно подумал он. – Очевидно, Молот был вынужден конструировать голосовой аппарат в одиночку, и результат оставляет желать много лучшего».
– Патера…
– Да-да, – кивнув, вспомнил он, – ты же хочешь, чтоб я поскорее отправился с тобой наверх, принёс от твоего имени жертву и благословил тебя, как, должно быть, сделал Шёлк.
Оливин кивнула.
– Ради чего ты и принесла мне это облачение, которого я, говоря откровенно, не должен был надевать, поскольку не имею на него права. Потому и места себе сейчас не находишь, нервничаешь, суетишься…