Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 860
Тут Ветр-Облак сделал паузу (лично мне, да и кому-либо из присутствовавших, думаю, тоже, не забыть её до скончания дней) и крайне неторопливо, величественно повернул укрытое тенью лицо в сторону Хамера.
– Твой гость мессир Бивень быть. Так ты сказать. Пригласить его ты быть?
– Нет. Поселил его там другой «человек», живший в моём доме. Он не боялся меня, как другие.
– И так ты поступить, хотя жить в твой дом без позволения он быть?
– Вскоре наступит весна. Воротившиеся из тёплых краёв белые рыболовы затрубят, затмят ваше небо, некогда принадлежавшее нам, кружа в брачном танце. Пара совьёт гнездо у твоей дымоходной трубы, хотя ты и не подумаешь приглашать их к сему.
Всё это время Ветр-Облак, пусть и обращался к Талю, не сводил укрытых тенью глаз с Хамера, но теперь перевёл взгляд на Ната.
– Согласно твоим словам, он причинил тебе немалый урон, однако я вижу: ты цел, жив-здоров, изрядно жирен и свободен, в то время как возле него стоит другой человек с обнажённым мечом.
Тут Нат (что делает ему немалую, непреходящую честь) поднялся и повёл разговор об отказе от обвинения, но Хамер оборвал его, спросив, следует ли считать данные им показания ложными, и предупредив, что, признав их таковыми, Нат будет сурово наказан за ложь под присягой.
Лишь после этого я действительно понял, что в Дорпе неладно. Истинная беда местных жителей заключалась не в лихоимстве судей, не в злоупотреблении властью ради обогащения, хотя всем этим судьи, конечно же, вовсе не брезговали. Дело в том, что жители Дорпа создали систему, медленно, но верно губящую всякого, вступившего с ней в соприкосновение. Оставленная на произвол судьбы, она погубила бы меня, как того и хотелось Нату, но затем увлекла бы к погибели и самого Ната, и весь Дорп.
Ко мне приходила поговорить Вадсиг.
– Вот ты сидеть тут, мессир Бивень, писать, писать. С нами говорить – нет.
– Бедняжка! – подтвердил Орев.
Я возразил: уж с тобой-то, дескать, разговаривал совсем недавно, пусть даже всего лишь велел помолчать, поскольку беседовал с капитаном Вейзером.
– Нам тебя не хватать. Шкуре с Копытом, так есть. И мне тоже, мессир. Сердитый на нас ты есть?
– Вовсе нет, Вадсиг. Вовсе нет. Однако вам, молодёжи, я, разумеется, предпочитаю внушать тоску по моему обществу, а не желание держаться от меня подальше.
– Чтоб я уйти, ты хотеть?
Вскочив, Вадсиг встряхнула широкой юбкой и сделала вид, будто глубоко разобижена.
– Тогда так мне сказать должен ты! Так сказать: ты, грязнуха Вадсиг, назад на кухню идти!
Я возразил: кто ж, дескать, из мужчин откажется от общества такой девушки!
Вадсиг вновь села рядом.
– Когда в твоё поселение мы прийти, я с мессир Шкура пожениться быть. Своей матери благословение он хотеть. Для неё он хороший сын есть.
– Знаю, Вадсиг, и мне он также очень, очень хороший сын. Нет слов, как я рад за вас обоих.
– Благословение она дать, мессир? Так ты думать?
– Девочка… хор-рошая? – осведомился Орев.
Понимая, что речь идёт о тебе, дорогая моя Крапива, я согласно кивнул.
– Я думать, она не дать, – пробормотала Вадсиг и искоса взглянула на меня: как-то я на это отвечу?
– Ошибаешься, – отвечал я, всеми мыслями устремившись к тебе.
– Карточки я не иметь, мессир.
В ответ я высыпал ей на колени штук пять или шесть, не настоящих, ходивших у нас, в Вироне, но сверкающих золотом и серебром подобий карточек, всё чаще и чаще встречающихся здесь, на Синем.
Однако Вадсиг к ним даже не прикоснулась.
– Шкура ты уже так много дать, мессир.
– Но тебе-то, Вадсиг, не подарил ничего, хотя многим, очень многим тебе обязан.
– Мора и Фава обязан ты есть.
– Действительно, тут ты права, и постараюсь отплатить им сторицей, только бы выпал случай. Ну а сейчас у меня есть возможность хотя бы немного вознаградить тебя, и упускать её я не намерен. Не стану перечислять всего, что ты для нас сделала, – сама куда лучше знаешь. Однако я тоже об этом знаю неплохо, и эти карточки – дар… чисто символический.
– Ты тоже свой сын дашь?
В ярких лучах солнца мелкая дрожь её верхней губы казалась особенно, необычайно жалобной.
– О чём ты? Благословлю ли я ваш союз? Конечно же благословлю. Благословляю. И, если хочешь, сам совершу обряд… хотя сие лучше доверить Его Высокомудрию патере Реморе, а я, с его позволения, помогу ему.
– Бедная жена из меня выйти, – посетовала Вадсиг, одёрнув платье так, что оно прекрасно подчеркнуло исключительную, на грани истощения, стройность её фигуры.
– Знаешь, Вадсиг, незадолго до возвращения сюда я познакомился с девушкой по имени Оливин. Будь она здесь, с нами – а в некотором смысле Оливин действительно с нами, поскольку часть её сию минуту при мне, – непременно напомнила бы тебе, что ты способна дарить мужу любовь и рожать детей. Ей не под силу ни то ни другое, и, поверь, она с радостью променяла бы все сотни лет, отпущенные ей богами, на следующий год твоей жизни.
Взгляд Вадсиг затуманился.
– Помочь ей ты не быть, мессир? Не мочь?
– Нет. Напротив, это она очень помогла мне.
– Р-резать – нет! – каркнул Орев, подхватив первое моё слово и присовокупив к нему излюбленное сказуемое.
– Я постарался не причинить ей вреда, – кивнув, отвечал я. – Поскольку, ты уж поверь, Орев, на большее был не способен.
– А её волосы? – Вадсиг запустила тонкие пальцы в короткие огненно-рыжие пряди. – Неказистые, как мои, быть?
– Волос у неё не имелось вовсе. Ну а что до твоих, они чисты, прямы, крепки – любой на зависть.
– Плохой цвет это есть, мессир.
– Цвет волос замечательной девушки плохим быть не может никак, – возразил я.
Далее мы поговорили кое о чём ещё, Вадсиг высказала все опасения, все страхи насчёт тебя и твоего отказа, а я заверил её, что все они совершенно беспочвенны, и действительно твёрдо в этом уверен. Пусть бедная девочка опасается деторождения да зверского надругательства в беззаконном Новом Вироне: причин для волнения у неё хватает и без фантазий.
А после…
– Когда-нибудь я обратно, как ты, быть вернуться, мессир?
– Куда, Вадсиг? Обратно в Вирон?
– В Вирон, да, мессир. И ещё в Гротестад. Отправиться в Круговорот Длинного Солнца я хотеть очень. Постоянно о нём ты говорить, и стряпуха, и мой старый хозяин с хозяйка. В Гротестад они быть родиться, мессир, а я не видеть Гротестад никогда.
Я ответил, что это вполне возможно.
– Туда Прежний народ летать?
Я кивнул.
– Приветствовать нас чтоб?
– Можно сказать, да, хотя им и хватило здравого смысла многое разузнать о нас – и вдобавок занести к нам ингуми…
– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные!
– …Прежде чем обратиться с приветствиями к кому-либо из людей.
– Да, скверно это быть, – согласилась с Оревом Вадсиг.
– Оставить среди нас ингуми? – Я отрицательно покачал головой. – За целых два круговорота цена вовсе не высока, и к тому же таким образом Соседи сумели гораздо точнее оценить различия между нашими расами.
– Потому что наша кровь они пить, мессир?
Я на минутку задумался, размышляя, как бы объяснить ей всё, не нарушая обещания.
– Вот ты, Вадсиг, не видишь самой себя, верно?
– В зеркало я видеть, так есть.
Я покачал головой.
– Говорил ли тебе кто-нибудь, что у тебя чудесные глаза?
Вадсиг, зарумянившись, пожала плечами.
– Шкура так говорить.
– Однако ты ему не веришь, поскольку знаешь, что он тебя любит. Ты ещё совсем молода. Вот станешь постарше – возможно, поймёшь: изо всех человеческих чувств, считая и равнодушие, ведь равнодушие – тоже своего рода чувство, только любовь видит истину без прикрас и покровов, как она есть.
– Видеть – хор-рошо!
– Да, видит любовь замечательно, а видеть действительно хорошо. Однако, Вадсиг, сколь бы чудесны ни были твои глаза, взглянуть на себя самих им не по силам. Видишь ты себя, если видишь вообще, разве что в посеребрённом стекле. Знавал я, кстати, одного весьма разумного человека, каждое утро изучавшего собственное отражение в боку серебряного чайника…