Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 847

Однако, едва сознание облекло эту мысль в слова, я понял, что ошибаюсь: ведь здесь Джали вовсе не ингума, притворяющаяся человеческим существом, но в самом деле человеческое существо, и как таковое умеет летать нисколько не лучше, чем я. Тем не менее спрыгнуть вниз она вполне могла бы – в этом я был уверен, полагая, что её боязнь высоты куда слабее моей.

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть… Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но… Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы… но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться… и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями, тёмные пятнышки устремились ко мне. На миг-другой мне подумалось, будто с дымом уносится в небо весь этот отсыревший, прогнивший круговорот, подожжённый кем-то от края до края, но тут я понял, что вижу, и полез наверх, надеясь укрыться в башне.

Полез, но далеко уйти, прежде чем они поравнялись со мной, не успел. Какое-то время тому назад я описывал, как ингуми, бившиеся на моей стороне в войне против ханьцев, обложили нас со всех сторон, когда мы с Вечерней бежали из Гаона вниз по Нади. Там дела наши обстояли из рук вон плохо, тем более что настигли нас в темноте… но сейчас, при ярком свете дня, озарявшем всю эту картину, тысячи ингуми казались гораздо страшнее. В большинстве они оставались всего лишь животными наподобие чешуйчатых, точно ящерицы, нетопырей с длинными клыками, с ужасающими, искажёнными яростью мордами. Однако нашлись среди них и те, чьим родителям довелось вкусить человеческой крови, нагие, исхудавшие, сверкающие глазами, с подобными нашим лицами, болтающиеся позади ножки не больше детских, крылья – не что иное, как уплощённые, страшно растянутые в ширину руки… Эти заговорили со мной и между собою, кто с жестокой насмешкой, кто с показным, притворным добросердечием куда хуже любой жестокости – не сомневаюсь, слова их будут преследовать меня в сновидениях всю жизнь, вплоть до спасительной смерти. Я лез, лез наверх, а их крылья хлестали меня в лицо, клыки, при помощи коих они сосут кровь, вонзались в шею и в плечи, в спину и в ноги, и в скором времени ладони и ступни сделались скользкими от крови, хотя я, когда удавалось освободить руку либо ногу, отбивался, отбрыкивался как мог. Долго ли продолжался подъём, сказать не могу – несомненно, для меня он тянулся целую вечность, и хотя временами я вынужден был, нащупав новую опору, подтягиваться на руках, порой удавалось одолевать крутые осыпи ползком, не на шутку рискуя соскользнуть вместе с осыпью вниз, однако довольно быстро продвигаясь вперёд.

Со временем я, наконец, сообразил, что впопыхах, в пылу бегства, проскочил мимо башни и нахожусь не под, а над ней, но всё равно продолжал лезть наверх, так как поиски башни (я ведь даже не знал, справа она или слева), вне всяких сомнений, означали бы верную гибель. Между тем на вершине утёса вполне могло найтись какое-никакое ровное место, где я надеялся отбиться от мучителей, вспомнив, как они при всей своей многочисленности воздерживались от прямого нападения на нас с Вечерней, пока мы бодрствовали.

Всё это наконец-то напомнило мне об азоте, а азот – о мече, заново сотворённом для себя в Круговороте Красного Солнца, о мече, брошенном злополучному омофагу в львиную яму, да так и растаявшем в его руках. Тогда я сотворил иглострел и, как только он, увесистый, осязаемый, лёг в ладонь, принялся палить по ингуми.

Последствия оказались просто-таки поразительными. Одни, кувыркаясь в воздухе, падали навстречу гибели. Другие, похоже, просто пугались, сознавая, что подбиты, ранены, но не понимая, каким образом. Третьи казались совершенно неуязвимыми для игл и продолжали атаки, пока я не начал колотить их рукоятью. Набросься они на меня всем скопом, я, вне всяких сомнений, упал бы и расшибся насмерть, однако им требовалась моя кровь, а не гибель, а много ли крови отыщется в изувеченном трупе у подножья утёса? В итоге это меня и спасло.

Здесь очень велик соблазн написать, что вершина утёса возникла надо мною внезапно, поскольку, с моей точки зрения, именно так и вышло. Разумеется, истина куда прозаичнее: я просто полз к ней кубит за кубитом, не зная, сколько ещё предстоит проползти, мало-помалу одолел подъём, примерно втрое превышавший высоту башни, и выбрался наверх. Уверен, в теле, распростёртом на полу посреди селларии судьи Хамера, проделать подобного мне не удалось бы ни за что. По счастью, и не понадобилось, благо вес, который мне пришлось поднимать, цепляясь окровавленными пальцами за тёмно-красный камень громадной скалы, пусть и вполне ощутимый, оказался существенно меньше моего истинного веса.

Таким образом, наверх я взобрался, и для начала этого было вполне довольно. Какое-то время я, дрожа, с трудом переводя дух, просто лежал на спине да палил из иглострела по всем ингуми, рисковавшим приблизиться. Раздавшийся неподалёку женский голос наверняка принадлежал одной из ингум, дразнивших меня всевозможными выдумками во время подъёма, а посему слушать её я не стал, но тут…

Щёку защекотали тёмно-рыжие волосы, и в поле зрения возникло нежное, прекрасное лицо склонившейся надо мною Джали.

– Вернулся! А я уж отчаялась…

Осознав, что ингуми больше не пробуют броситься на меня, я с её помощью сел.

– Меня держали в неволе, – пояснил я. – Вспомни: во время твоего ухода мы уже сидели под арестом.

– Так это твоя мужская половина, о Туманная? – осведомился кто-то ещё. – Его кровь не наполняет желудков.