Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 846
Вижу, колечки-то я перепутал. Перстень на моём пальце – совсем не тот, что подарила мне Взморник, хотя похож на подаренное ею колечко очень. Перстень же принёс мне Орев, а камень в нём, если носишь на пальце, вроде бы меняет цвет: изначально он, вне всяких сомнений, был гораздо темнее. Пожалуй, надо бы вернуться назад и вычеркнуть допущенную ошибку, однако я страсть как не люблю вымарывать что-либо из написанного: уж очень неприглядный вид после этого принимает страница. Кроме того, вымарав пару слов или фраз, словно бы ручаешься за верность всего оставленного. Исправив эту или любую другую неточность, я (надеюсь, ты уже вскоре прочтёшь сию повесть) дам тебе повод спросить, что помешало мне исправить какую-либо ещё. Между тем исправить все ошибки и неточности, или хотя бы большую их часть, попросту невозможно – ну разве что разорвав всё написанное в клочья и начав повесть сызнова. Что только ухудшит дело, поскольку я ведь наверняка не удержусь, наверняка припишу себе все суждения, все знания, которыми не обладал во время описываемых событий. Нет, нет, вправду: случаются в жизни непреднамеренные ошибки – вот и в сей повести таковых полным-полно, и пусть всё остаётся как есть.
Оглушённый прикладом пулевого ружья во время предварительного разбирательства моего дела у судьи Хамера, я вновь оказался на уступе исполинской отвесной скалы, в заброшенной башне, где и оставил Джали.
Несказанно обрадовавшись – теперь-то найти её и вернуть к спящему телу не составит труда! – я обыскал башню снизу доверху, обнаружил множество странных приспособлений и запертую дверь, похоже, ведущую в недра скалы сквозь какую-нибудь расщелину… однако Джали нигде не нашёл и, наконец, вынужден был признать, что, просидев здесь какое-то время одна, она утратила надежду на спасение, покинула башню – выбралась наружу через округлый люк (его я описывал много выше) и полетела вниз, к окутанным туманом болотам, где родилась.
Разговаривал с Оревом, успевшим несколько оправиться после утомительного перелёта. Вчера он выглядел жутко уставшим, обессилевшим, и, как только поел, спрятал голову под крыло, но уж сегодня-то я расспросил его о судьбе своего письма во всех подробностях.
– Птичка – взять. Нести.
– Орев, я прекрасно помню, что ты взял и понёс его, но передал ли Крапиве? Доставил ли письмо, как я просил?
– Да… да! Нести девочка. Девочка – плакать.
– Вот как…
Поднявшись, я зашагал по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого (всего их здесь семь) окна, щурясь, чтоб выглянуть наружу между свинцовым переплётом и «бычьим глазом» в центре каждого из ромбовидных листов синеватого стекла. Дом этот великолепно венчает небольшой холмик, а посему отсюда превосходно виден весь Дорп, однако я не смог бы рассказать тебе о том, что видел хотя бы секунд пять назад. Встань на месте Дорпа наш Квартал Солнечной Улицы в прежнем виде, как до приснопамятного пожара, я, пожалуй, и этого бы не заметил.
Орев всё это время скакал взад-вперёд, щёлкал клювом, негромко посвистывал, словно изрядно нервничая, и, наконец, я вновь повернулся к нему.
– Скажи, Орев, что она просила передать мне? Уверен, без этого не обошлось.
– Пер-редать – нет.
– Нет? Как же так? Ведь сказала же она хоть что-то… наверняка сказала! Не могла она отправить тебя обратно, даже слова не вымолвив!
– Пер-редать – нет, – упорно повторил Орев.
– Постой. Речь о Крапиве, так? О женщине из бревенчатого домика на южной оконечности Ящерицы, у самого хвоста?
– Так… так! – подтвердил Орев, по обыкновению часто закивав головой.
На всякий случай я описал Крапиву.
– Так… так! – повторил Орев.
– Когда ты нашёл её? Днём или ночью? Помнишь?
– Солнце… сиять.
– Выходит, днём. Что она делала? То есть до того, как ты отдал ей письмо?
– Смотр-реть.
– «Смотреть…» На что же она смотрела?
– Смотр-реть… сыр-рость. Большая сыр-рость. Мор-ре смотр-реть.
– А-а, теперь вижу… вернее сказать, понимаю! Из окна смотрела или стоя на берегу?
Возможно, выглядит всё это глупо, бессмысленно, однако подробности подобного рода казались мне крайне важными: уж очень хотелось представить себе Крапиву во время появления Орева.
– Стоять – нет. Девочка сидеть.
– Где же? Хочешь сказать, на берегу? У моря сидела, на галечнике?
Будучи много моложе, мы расстилали у берега одеяло и подолгу сидели на нём вдвоём, любуясь звёздами, но не предпринимали ничего подобного очень, очень давно.
– Сидеть… кр-ресло! – с заметным раздражением (похоже, расспросы ему начали надоедать) отвечал Орев.
– Стало быть, она вынесла из дому кресло и, сидя на нём, смотрела вдаль, в море. Пожалуй, это вполне естественно: ведь оба мы, и я, и Жила, отправились в путь по морю. Ясное дело, с моря она нас и ждёт. Ждёт нашего возвращения. Скажи, Орев, ещё кто-нибудь рядом с ней был?
– Нет… нет.
– То есть одна сидела? Не было с ней никого?
– Никого, – подхватив от меня, как нередко случается, новое слово, подтвердил Орев.
– На плечо к ней усаживаться ты наверняка не рискнул, а если так, каким образом передал ей письмо? Не заговорил ли с ней для начала, не рассказал ли, кто ты таков и кто таков я?
Орев с задумчивым видом склонил голову вправо, влево, до половины прикрыв глянцевито-чёрные глазки.
– Впрочем, это, пожалуй, не так уж важно. Не вспомнил ли ты, что она тебе говорила?
– Птичка – бр-росить!
– То есть ты, пролетая над ней, бросил моё письмо? Надеюсь, не в море?
– Нет… нет! Сыр-рость – нет!
– Ну, как бы там ни было, письмо моё она получила и прочла. Прочла, не иначе: ты ведь сказал, что она плакала.
– Так… так.
– Но в таком случае, Орев, она должна была дать тебе какой-то ответ, – погрозив ему пальцем, заметил я. – Не улетел же ты сразу, как только доставил письмо, верно? Тем более что изрядно устал и… ну, напиться ты, полагаю, вполне мог из ручья, вращающего колесо нашей мельницы, а вот поесть, ручаюсь, у неё попросил.
– Р-рыбьи головы.
– Да-да, именно так и попросил.
– Птичка – сказать. Р-рыбьи головы?
Я кивнул.
– Крапива всю жизнь славилась великодушием и наверняка должна была вспомнить прежнего Орева, ручную птицу Шёлка.
Орев, взлетев на подоконник, постучал о стекло клювом в знак того, что ему требуется лететь по делам.
– Пр-рощай! До скор-рого!
– Как пожелаешь. Только там холодно, так что остерегись.
Отперев задвижку, я распахнул перед ним оконную раму.
– Девочка… писать. Дать птичка.
С этим он вылетел за окно.
Ну а мне настала пора завершить рассказ о поисках Джали. Убедившись, что в башне, где мы расстались, её больше нет, я направился к округлому проёму в стене, но, сколько ни убеждал себя, что сюда перенёсся только мой дух, а духу падение с высоты повредить не может, никак не мог забыть о случившемся с дюко в Круговороте Красного Солнца и о лишённом разума существе, разбуженном нами по возвращении на Синий.
(Снова ошибка. Здесь следовало написать «о лишённом духа существе» или ещё что-либо в этом роде. Как-никак дюко покинула навсегда та самая сущность, что надеется, грезит… Нет, вымарывать ничего не буду, хотя соблазн и велик.)
Возможно, когда кто-либо из людей умирает, духи умерших отправляются в Майнфрейм, как верили некогда мы. Возможно, за ними, дабы призвать их к служению, присылает слуг Иносущий или ещё кто-нибудь из богов, как учат в Бланко. Но если уж умирает человеческий дух… да, вот это – смерть страшней самой смерти!
Не меньше дюжины раз велел я себе прыгать, не меньше дюжины раз убеждал себя, что ничего страшного со мной не случится, и всякий раз отступал. Да, написал-то я, что причиной тому послужила судьба, постигшая дюко Ригольо, но, если честно, обнаружил её – если не причину, то хотя бы логичное объяснение, оправдание страха – уже после того, как испугался, подумав: Джали, дескать, умеет летать, а я нет…