Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 792

В качестве полководца она лучше кого бы то ни было понимала необходимость простых и действенных планов, которые можно претворить в жизнь, прежде чем изменится положение – вот это-то, вкупе с даром вселять в сердца потрясающую преданность, и стало краеугольным камнем ее успеха. Многим она известна прежде всего как генералиссима Мята, однако я на протяжении всего повествования именую ее майтерой, как и ее духовную сестру, майтеру Мрамор. К утверждению Шелка, будто воинственность получена ею от Богини Любви, придралось куда меньше читателей, чем я ожидал, хотя мне лично оно кажется изрядно неправдоподобным. Впрочем, Крапива полагает, что точно такое же бесстрашие способны проявлять многие женщины, подобно ей, вдохновленные любовью к родному городу и почитаемым ими богам… ну что ж, как у нас теперь говорится, любви не страшны даже ингуми в полночный час.

Личного разговора с Кровью ни я, ни Крапива не удостоились, однако оба мы видели и слышали его, посещавшего наш мантейон, а после стали свидетелями тому, как Кровь с Мускусом поднесли в дар богам белых кроликов. Беседы Крови с Шелком и майтерой Мрамор изложены нами с их слов. По всему судя, они отыскали в нем столько хорошего, сколько мне либо Крапиве не удалось бы разглядеть ни за что.

Доктора Журавля мы с Крапивой даже ни разу не видели, однако встречавшейся с ним майтере Мрамор он пришелся по сердцу, и Шелку тоже. Синель, знавшая его весьма близко, рассказывала, что на раны и хвори он смотрел, точно мясник на поросят да бычков, и я постарался хоть как-то, хотя бы отчасти, передать сие на письме. Судя по рассказам Шелка, в Сфингу он верил не более, чем в любого из прочих богов, а получив неоспоримые доказательства ее существования, попросту переключился бы с осмеяния тех, кто в нее верует, на осмеяние ее самой.

Характер Наковальни сложен из описаний Реморы и наших собственных наблюдений во время полета в Майнфрейм. Выглядел он невзрачно, что, вероятно, и побуждало его постоянно отстаивать собственную значимость, однако отваги ему было не занимать. На воздушном корабле мне довелось видеть, как он «зачаровал» пулевое ружье, сунув палец под спусковой крючок, а после выхватив оружие из рук караульной, безуспешно пытавшейся выстрелить.

Многие читатели требовали, чтоб я включил в эту историю описание нашего похода по подземельям к шлюпкам и полета сквозь бездну. Вновь предлагаю им взяться за сей труд самим. Дерзайте, перья вам в руки и Склеродерма в пример. (Кстати, воспоминания Склеродермы хранятся у ее внука, а тот позволяет визитерам снимать с них копии.) Здесь я изложу лишь самое необходимое, дабы обрисовать личность ингума, известного нам с Крапивой под именем патеры Кетцаля, Его Высокомудрия Пролокутора Священного Нашего Града, Вирона. Не сомневаюсь, употребленное мною в данной связи, слово «личность» вызовет множество возражений: личного, дескать, в этаком чудище не больше, чем в том же гусе… однако те, кому доводилось ловить и приручать гусов, свидетельствуют, что характером гусы разнятся меж собой по крайней мере не меньше, чем собаки.

Для нас Кетцаль был вовсе не ингумом, но почтенным древним старцем, человеком мудрым, участливым, верным соратником и другом Шелка. Именно ему, не кому-нибудь, мы с Крапивой, вернувшись под землю, передали сказанное Шелком на прощание. Выслушав нас, многие пожелали вернуться наверх, отыскать Шелка и помочь ему в поисках Гиацинт, но Кетцаль строго-настрого запретил возвращаться, напомнив, что это противоречит наказу самого Шелка, и повел нас подземными коридорами в направлении озера.

Вскоре мне вспомнилось нечто, услышанное на борту воздушного корабля от Реморы, а именно – как Кетцаль таинственным образом исчез, будучи загнан Пауком в подвал разрушенной виллы Крови. Путь под землей оказался изрядно долгим; со временем усталость одолела даже самых выносливых, а Кетцаль вовсе отстал почти от всей нашей разрозненной компании, и вот тогда мне выпала возможность спросить, как он это проделал.

– Ступай рядом, сын мой, – велел он, опустив руку мне на плечо.

До сих пор помню, какой легкой, бескостной казалась его ладонь сквозь тонкую куртку… будто на плечи, пониже затылка, накинули мягкий кожаный ремешок.

– Мне за всеми уже не угнаться. Поддержишь меня? Ты молод, крепок, силен… и вдобавок по сердцу патере кальду.

Я ответил в том смысле, что хотел бы на это надеяться и что патера Шелк неизменно был ко мне добр.

– Не сомневайся, ты ему нравишься. Отзывается он о тебе тепло, и о тебе, дитя мое, тоже. Хорошие вы детишки… не удивляйтесь: для меня и родители ваши – что дети. Как говорится, нет дурака глупей старика! Вот вы, женщины, с годами, напротив, мудреете, дитя мое… а на самом-то деле вы оба уже совсем взрослые, хотя вряд ли сие понимаете.

Мы с Крапивой поблагодарили его на добром слове.

– К сожалению, я за всеми не поспеваю. Как та толстуха. Но не бросать же ее, верно? Не бросать же их здесь… а нести ее мы не сможем: чересчур тяжела.

Одет он был в ризы обычного авгура, однако посох, символ духовной власти, взял с собой и опирался на него при ходьбе.

Я сказал, что ради Склеродермы и многих других нам вскоре придется сделать привал, и предложил пойти вперед – пускай он только объяснит, что искать.

– Мне хотелось бы, чтоб ты поспал, сын мой, – ответил Кетцаль, однако, странно причмокнув губами, вдруг передумал. – Нет, лучше постой на страже. Не сморит тебя?

Я твердо заверил его, что не засну.

– Прекрасно. Кто-то ведь должен, а я не смогу. То и дело дремота одолевает, хоть юного Ремору спроси. И идти с такой быстротой не могу, однако ж вынужден поторапливать всех вокруг… Как затейливо шутят порою боги! Есть ли у тебя оружие, дитя мое?

Крапива отрицательно покачала головой, а я объяснил, что она прихватила с воздушного корабля иглострел, но отдала его мне, и предложил вернуть иглострел ей.

– Оставь у себя. Оставь! Будешь стоять на страже, пригодится.

С этим Кетцаль повернул ко мне голову. Знай я в то время о ряженых ингуми, необычайно длинная, сплошь в морщинах, шея выдала бы его истинную природу немедля, однако мне и без этого вдруг сделалось страшно: во взгляде его больше не чувствовалось ни мягкосердечия, ни теплоты. Казалось, передо мной маска… а может, лицо поставленного на ноги трупа.

– Ты ведь не станешь стрелять в меня? – спросил он.

Естественно, я заверил его, что не стану.

– Видишь ли, я буду прогуливаться. Как всегда. Возле Дворца меня видят всю ночь напролет. Говорят, будто это мой дух, будто я покидаю тело и брожу по ночам… поверишь ли ты в такое, дитя мое?

– Конечно, Твое Высокомудрие, – кивнула Крапива, – если ты сам подтвердишь.

– Нет, все это вздор.

У меня создалось впечатление, будто он навалился на мое плечо всей тяжестью, однако оказался совсем не тяжел.

– Не верь в подобную чушь, кто бы ее ни нес. Просто я не могу уснуть, вот и брожу, полусонный, усталый, где придется. Будь добр, сын мой, крикни идущим впереди, чтоб шли быстрее: сам я совсем запыхался.

– Его Высокомудрие говорит, нужно идти быстрее! – крикнул я (хотя, возможно, выразился несколько иначе).

– Благодарю тебя. Вот теперь можно и остановиться. Пусть та толстуха с мужем нагонят нас.

Обернувшись, он призывно замахал обоим рукой.

– Здесь, в подземельях, опасно, – зашептала Крапива. – Наверняка опасно, иначе он бы так не торопился.

При этом она склонилась к самому моему уху, а голос понизила настолько, что я сам ее еле слышал, однако патера Кетцаль (каковым я считал его в тот момент) откликнулся:

– Так и есть, дочь моя, но мне неизвестно, насколько. Если сие неизвестно, действовать следует так, будто опасность весьма, весьма велика.

– А Паук? Он для тебя очень опасен был? – вставил я, воспользовавшись случаем вернуться к заданному вначале вопросу.

Кетцаль покачал головой, но не как человек, поворачивая голову вправо-влево: его голова колыхнулась из стороны в сторону, причем держал он ее почти прямо, лицом ко мне.