Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 694
Конечно, Чистик знал, что увидеть бога не сможет, но все-таки повернулся к нему.
– С оставшимся ущербом он вскоре справится сам. Задачу я тебе объяснил, а ты усвоил мои объяснения куда лучше, чем я смел надеяться. Направь взгляд в Священное Окно, Чистик. Смотри в Окно, мой ноктолат.
– Так ведь Замысел-то, о Грозный Тартар… Опустошить весь круговорот! Я сам ни за что не справлюсь!
– Смотри на экран, Чистик. В Священное Окно. Более ты указаний от меня не получишь.
Чистик опустился на колени. За распахнутой дверью, у дальней стены мантейона, мерцала серая рябь.
– Молот, уйди, не засти! Мне Окно нужно видеть!
– Прощай, Чистик. Прощай, и да не забудет ни один из нас молитв, вознесенных тобой на ночной стороне мне, внимавшему им незримо, укрывшись за твоим стеклом.
Оставшийся в одиночестве, Чистик поднялся на ноги.
– Да ты что ж, плачешь?
Сощурившись, Гиацинт придвинулась ближе.
– Чистик, ты плачешь?!
– Ага… наверное, – пробормотал Чистик, утирая ладонью полные слез глаза. – Отца у меня в жизни не было…
– А у меня был… только свинья он был редкостная.
Спешащие мимо прихожане с охапками дров в руках замедлили шаг, уставились на обоих.
– Ладно. Мне вон туда подниматься пора. Время не ждет. Хочешь уйти, давай. Я тебя не держу.
– Уйти? Когда захочу?
– Ага, Ги. Ага. Делай ноги.
– Тогда я… хотя нет, блажь это все. Бывай, драчун.
С этим Гиацинт легонько коснулась губами его губ.
– Чистик, сын мой! – закричал Наковальня, стоявший у алтаря, распоряжаясь укладкой дров. – Дров уже больше, чем нужно! Вели им уняться!
Обрадовавшийся нашедшемуся занятию, Чистик охотно принял командование на себя.
Взойдя на амбион Шелка, Наковальня поднялся на цыпочки, вытянулся выше собственного роста.
– Благословение святого авгура всем и каждому из вас, дети мои! Тихо там, сзади! Вы в мантейоне – в стенах, посвященных бессмертным богам, а не в кабаке!
Об этом часе он мечтал с раннего детства.
– Молот, сын мой! Благочестивые дары лучше всего подносить богам на огне, зажженном непосредственно от луча милосердного солнца. Увы, в сей день мрака такой возможности мы лишены. Будь добр, загляни в сакристию, за Священное Окно: возможно, там найдется особого рода лампада, закрытый сосуд из металла, или даже прозаической терракоты, в коем хранится священная искра как раз для подобных случаев!
– Будет сделано, патера.
Наковальня вновь повернулся к толпе прихожан.
– В данный момент меня, дети мои, одолевает сильнейший соблазн поведать вам, кто я таков и какое множество всевозможных скорбей и треволнений пережил на протяжении сего дня… однако от этого я воздержусь. Как видите, я – авгур. Тот самый авгур, нареченный Пресыщенной Сциллой будущим Пролокутором, коему по ее повелению надлежит уничтожить, извести под корень Аюнта…
Ликующие вопли прервали его речь на добрых полминуты, а то и более.
– В добавление к сему я… могу я назваться твоим сподвижником, Чистик? Сподвижником, делившим с тобою мытарства и горести?
– Козырный товарищ мой, можете не сомневаться! – во весь голос подтвердил Чистик из первых рядов.
– Благодарю тебя. Осаждаемый, как многим из вас, очевидно известно, лихими невзгодами, всем сердцем тоскующий о благоговейном покое и умиротворении, я вспомнил о сем мантейоне, о собственном мантейоне нашего нового кальда, и решил, что именно здесь, в этих стенах, смогу помолиться в уединении, размышляя о неисповедимых путях богов. Конечно, этого мантейона я никогда прежде не видел, однако многое слышал о нем на протяжении недолгих дней, миновавших с тех пор, как Чистик, мой дорогой друг Молот и…
– Нашел, патера. Вот, – доложил Молот, протянув ему глиняный горшок с рядом отверстий, за которыми тускло, едва-едва мерцали багровые отсветы.
– Чистик, будешь ли ты помогать? Надлежит ли нам исполнить обряд вместе?
– Главное, чтобы прирезал их он!
Казалось, голос кричавшего существует вне телесной оболочки, сам по себе.
– Что ж, так тому и быть. Начнем же, благословясь… однако как быть с литургией? Чистик?..
Чистик поднялся к алтарю.
– Я слов не знаю, патера. Придется тебе…
– Всенепременно. Кстати, если уж Чистик мне помогает, отчего бы не призвать на помощь и моего дражайшего друга Молота? Молот, будь добр, поднеси священный огонь к сему топливу. Итак, раздобыв ключ, я устремился сюда и заперся изнутри, причислив благословенные поскрипывания замка к драгоценнейшим из сокровищ моего духа. Искал я, как уже говорил, покоя, дабы целиком сосредоточиться на молитвах – особенно на молениях об отвращении бедствий. И, обретя, что надеялся обрести, простоял многие часы на коленях, смиреннейше склонившись перед бессмертными богами… кстати, подход сей без оговорок рекомендую всем вам.
Над запаленной Молотом грудой дров поверх алтаря взвился, заплясал язычок пламени.
– Я полагал, что никакие помехи мне не грозят… но тут явились вы, буйная орава, призвавшая меня подняться на сей священный амбион. Сколь же очевидны, сколь недвусмысленны речения богов! На днях Сцилла Сублевиата возвела меня в Пролокуторы, ныне же я предупрежден, что Пролокутору – сиречь мне – настрого заказан путь праведного затворничества, как бы он ни жаждал покоя. Помолитесь же за меня, дети мои, вместе со мною: да не забуду я сего урока вовеки! Чистик, сын мой, нет ли у тебя жертвенного ножа?
Чистик извлек засапожник.
– Вот, патера. Все, что имеется.
– Если так, он вполне подойдет, можно не сомневаться. Давай сюда. Для начала его нужно благословить.
Не успел Наковальня благословить засапожник, осенив клинок знаком сложения, как Молоту пришлось поневоле отпрянуть прочь: пламя на алтаре разгорелось вовсю.
– Отправляя священный обряд обычным порядком, сейчас мне следовало бы спросить дарителей, кого из Девятерых либо иных бессмертных богов они желают почествовать сими превосходными жертвами, однако сегодня…
– Тартара! – заорал кто-то. – Чистик же только о нем и твердит!
– Они ж не черные, – возразил советчику Чистик.
Наковальня торжественно кивнул.
– В сложившихся обстоятельствах сим придется пренебречь. Среди этих животных нет ни белых, ни, как справедливо заметил мой бывший товарищ, черных, и, следовательно, каждое следует поднести в дар всем богам сразу.
Окинув взглядом первую жертву, Наковальня повернулся к Священному Окну, драматически поднял руки, возвысил голос.
– Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного поросенка! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас… для нас…
На этом он и умолк.
Цветные пятнышки блеклых пастельных тонов, замелькавшие среди серебристой ряби, вполне могли бы оказаться призраками, фантомами, зрительными иллюзиями, порожденными расстройством зрения. Розовые и лазурно-синие кляксы расцвели, чтоб тут же увянуть, уступив место множеству оттенков перламутра и черного дерева.
Замерший возле предназначенного богам поросенка, Чистик выронил нож и пал на колени. На миг ему показалось, будто слева виднеется чье-то лицо. Затем другое лицо, совсем не такое, как первое, мелькнуло справа, а в ушах Чистика зазвучал, загремел голос, какого он в жизни не слыхивал. Исполненный басовитого рева могучих машин, этот голос славил его, требовал отыскать что-то или кого-то. Время от времени (правда, только время от времени) Чистику удавалось, либо казалось, будто удается расслышать знакомое слово: «дух», «авгур», «замысел»…
…А после в мантейоне сделалось тихо.
Наковальня тоже стоял на коленях, сцепив руки перед собой. На лице его застыла гримаса детского изумления.
Поросенок исчез, как не бывало: то ли его втянуло в Окно, то ли он просто, воспользовавшись темнотой, удрал из мантейона и, никем не замеченный, скрылся в студеном сумраке зимнего утра.
Молот замер, вытянувшись в струнку и салютуя Окну вскинутой кверху правой рукой.