Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 693
– Скажи, что согласен. Что принесешь жертву сам, – шепнул Тартар, каким-то чудом перекрыв гомон толпы.
Чистик так удивился, что невольно оглянулся на бога.
– Куда ж мне, лохмать его… то есть ладно, о Грозный Тартар. Ладно. Козырно. Как скажешь.
Передав Молоту оба мешка, он поднес к губам сложенные рупором ладони.
– Ладно, пес с вами! Принесу жертву сам!
– Когда?!
Четверо в передних рядах подняли над головами перепуганного до полусмерти, жалобно блеющего (пусть блеяния и было не расслышать) козленка бурой масти.
– Немедля, Чистик. Немедля, мой ноктолат.
– Немедля! – во весь голос повторил Чистик.
– Вот ты говоришь, для божьего дела стараешься… а бог-то к нам явится? – осведомился тощий как смерть человек в некогда дорогом, шикарном плаще и шляпе.
Чистик подождал подтверждения, однако незрячий бог рядом с ним не проронил ни слова.
– Да, бог-то явится?! – подхватили вопрос остальные.
– Сами-то как думаете? – кинул толпе подначку Чистик.
Вокруг тут же вспыхнула сотня споров.
– А где жертву приносить будем? – полюбопытствовала Гиацинт из-за широкой, массивной зеленой спины Молота.
– Я думал, ты там едой занята.
– Так и есть, – пророкотал Молот. – Я слышу.
Шум нарастал: с полсотни мужчин и около дюжины на редкость громогласных женщин загалдели, заорали наперебой, каждый о чем-то своем.
– Грозный Тартар, – пробормотал Чистик, – ты уж лучше подсказывай, что говорить, а то так и до беды недалеко.
– Я же все объяснил, Чистик. Все объяснил, мой ноктолат. Ты должен принести жертву – ну, скажем, мне, или любому другому богу, какому захочешь.
Чистик повернулся к Молоту.
– Освободи дверь. Надо сказать кое-что вам обоим, а через твое плечо я с ней говорить не собираюсь.
Стоило солдату шагнуть наружу, толпа вновь в испуге притихла. Показавшаяся в дверном проеме Гиацинт проглотила разжеванное и вытерла ладони о перепачканное платье.
– Кажется, это был нектарин… и, кажется, я его с косточкой проглотила. Чтоб выплевывала, не припомню. Может, разгрызла, сама не заметив?.. Ох, Фелкс, хорошо-то как!
– Короче, займись всей этой дребеденью, – велел ей Чистик, – а мне на Солнечную топать надо.
– Я с тобой!
Чистик отрицательно покачал головой.
– Я, понимаешь, не авгур…
– Солдата и женщину возьми с собой, – шепнул ему Тартар.
– Но мне ж с жертвоприношением надо разобраться. Вот и Сцилла-Испепелительница от меня того же хотела. Вроде бы клонила к тому, чтоб я Ельца в дар ей поднес.
– Мне нужен плащ теплый, ванна, лицо привести в порядок… и не смей меня бить! Ударишь еще раз, я тогда… я тогда…
– Пойдешь ты с нами, пойдешь, ясно? – оборвал ее Чистик. – Идем прямо сейчас.
С этими словами он решительно шагнул в толпу.
– Слушать сюда! Поддувала захлопните, олухи! Меня слушайте!
Молот выпалил в воздух из пулевого ружья.
– Не явится к нам никакой бог! Хотите, чтоб я жертву принес, пойдем сейчас на Солнечную и обтяпаем все, как положено, только бога не ждите! Все равно вам, шпане подзаборной, его не увидеть, – добавил Чистик вполголоса.
Тем не менее толпа двинулась вдоль узкой улочки следом за ним, страшась его куда сильней, чем грозного солдата, шагавшего рядом с Чистиком, ни на миг не отпуская руки дрожащей, растрепанной девушки в платье алого шелка.
Взойдя на крыльцо мантейона Шелка, Чистик вновь обратился к толпе.
– Так! Я вам ясно сказал: бога не ждите! Вы сами пристали как с ножом к горлу: принеси, Чистик, жертву, да сию минуту! Покажи нам бога! Что? Скажете, нет? Думаете, стал бы я терпеть ваш галдеж, если бы мог богами вертеть, как пожелаю? Нет, не могу я ими распоряжаться! И вы тоже не можете. Я вам о чем толкую: пора. Время настало.
На секунду умолкнув, он вынул из ножен оправленную в бронзу полусаблю.
– Козлов ваших резать вот этой штукой – дело нехитрое. Подумаешь, невидаль! А вот могу ли я сам себя от круговорота отрезать начисто? Вот что самое важное! Задумайтесь, задумайтесь на этот счет! Заставить вас думать не сумеет никто, кроме вас самих, даже боги!
– Жертву! – заорал кто-то.
– Даже сами боги! – взревел Чистик. – Зато кончить вас, если за ум не возьметесь, боги сумеют, будьте уверены! Или возьмут да попросту бросят тут подыхать, потому как этому круговороту крышка! Сам Тартар мне так сказал!
Толпа всколыхнулась.
– Видали когда-нибудь дохлую суку на улице? Со щенятами, все еще силящимися высосать из нее чуток молока? Вот это вы и есть! И я тоже! Отворяй двери, Молот, – скомандовал Чистик, оглянувшись назад.
Солдат подцепил мощным, толщиной с ломик пальцем дверную ручку кованого железа и встряхнул дверь так, что она чудом не сорвалась с петель.
– Заперто.
– Тогда ломай к демонам. На дрова пустим.
Молот, отпустив ручку, размахнулся сплеча, но Гиацинт воскликнула:
– Стой, погоди! Идет кто-то!
Не прошло и минуты, как из-за дверей донесся лязг, металлический скрежет старого замка и глухой удар отодвинутого засова. Ухватившись за ручку, Чистик потянул дверь на себя…
– Патера!!!
Присев на корточки, словно отец, собравшийся обнять мальчишку, не любящего, когда его подхватывают на руки, Молот облапил, прижал Наковальню к груди ручищами, способными с легкостью переломать ребра быку.
Чистик и тот невольно заулыбался.
– Привет, патера. Ты где пропадал?
Разрываемая надвое возможностью сбежать и ощущением близкой свободы, Гиацин толкнула Чистика локтем.
– Это он и есть? Тот самый, о ком Молот постоянно твердит?
– Ага. Хочешь поспорить с ним? Я тоже не стану. Вот он, авгур, о котором я спрашивал! – объявил Чистик, указывая на Наковальню. – Теперь у нас есть настоящий авгур, а мне он, может, разрешит помогать. Только нам дрова для алтаря нужны, соображаете? Пускай кто-нибудь сходит да раздобудет. Сумеете кедр найти, замечательно. Не сумеете, тащите, какие есть.
– Чистик, сын мой! – запротестовал Наковальня в объятиях Молота.
– Надо, патера. Тебе же небось охота перед кучей народу жертву богам принести? Вот я их и привел. Сотни три, если не все четыре. Молот, полегче: раздавишь ведь.
– Патера, – затараторила Гиацинт с такой быстротой, что слова ее сорвались с языка стайкой вспугнутых коноплянок, – я понимаю, на кого похожа и как жутко выгляжу, однако я не из тех, кто станет заигрывать с таким олухом, или хоть, понимаешь, позволит такому с собою заговорить, пусть даже он только поболтать вознамерился – ну, знаешь, как у них в обычае, а я не из таковских, у меня и денег, и платьев хороших навалом, хотя с виду и не подумаешь, и драгоценностей тоже, и знакомств нужных хватает, то есть мне куча народу когда угодно услугу окажет – и комиссары там, и бригадиры, и кальда я тоже знаю, вот честное слово, у нас с ним особая, близкая дружба, а этот тип с этим солдатом держали меня взаперти, в какой-то грязной, насквозь промерзшей халупе с крысами, и ты должен помочь мне, патера, должен сказать…
Чистик зажал ей ладонью рот.
– Не слушай ее, патера. Она как начнет трепаться, не остановишь, а времени у нас нет совсем. Молот, пусти его. Веди внутрь, к алтарю. Хочешь, хоть на руках неси, если тебе с этого радостней станет.
Подхваченный Молотом, Наковальня сдавленно ахнул.
– Я молился… молился все утро, преклонив колени, в слезах, стеная и вопия… Молот, сын мой, не урони меня: твои плечи изрядно скользки… о ниспослании знака благосклонности от Влагоносицы Сциллы либо любого другого божества, о ничтожнейших крохах воспомоществования, о скромнейшей толике облегчения трудов, возложенных на меня божьим произволением!
– По-моему, ты ее получил, – сообщил ему Чистик. – Как полагаешь, о Грозный Тартар?
Рука незрячего бога сильнее, крепче стиснула его ладонь.
– Отпусти женщину, Чистик. Отпусти ее, мой ноктолат. Я вот-вот покину тебя. Разум твой исцелен, насколько сие в моих силах.