Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 646
– Вроде того, – подтвердил Чистик, усаживаясь на каменный пол коридора. – Слышь, Дойки, а сядь ко мне на колени, как в прежние времена? Мне нравилось…
– Ладно.
Уложив на пол ракетомет, Синель опустилась к нему на колени, скрестила вытянутые во всю длину ноги, откинулась назад, прижимаясь спиной к его груди.
– Да, Ухорез, так оно точно лучше. Теплее. Только я теперь редко у кого-нибудь на коленях сижу – знаю же, что весу во мне немало. Орхидея говорит, толстею. Уже пару месяцев об этом твердит.
Чистик покрепче обнял ее, упиваясь мягкостью ее тела.
– Кто б говорил! Вот она – точно жирная. Жирней некуда. А с тобой, Дойки, полный порядок.
– Спасибо. А этот бог, которого ты встретил… Тартар, верно? Он же для тебя совсем как для нас – Киприда?
– Ага. Только Тартар – один из Семерых.
– Знаю. Тартлица…
– Кроме нас, у него еще всякого разного целая уйма, а главное, он – бог ночной. Везде, где темно, его особое место. И сон тоже. И когда снится что-то. То есть сон человеку любой из богов послать может, если захочет, однако обычные сны, которых вроде бы никто не посылает, все от него. Я его звал Грозным Тартаром, потому что говорить надо либо «грозный», либо вот это, другое слово, не то от майтеры схлопочешь. На что хошь заложусь: от него тоже схлопотать можно здорово, но со мной он держался по-свойски. Позаботился даже показать, как тебя найти, как выбраться отсюда и все такое. И сейчас он тут, рядом, только тебе его не увидеть, потому как он слеп.
– В смысле, он здесь, с нами? – ахнула Синель, в изумлении вытаращив глаза.
– Ага. Сидит прямо здесь, со мной рядом, только я бы щупать да проверять не стал. Может, он ничего и не сделает, а все же…
Однако Синель уже шарила свободной рукой в воздухе справа от Чистика, и Чистик встряхнул ее, но слегка, без грубости.
– Брось, Дойки. Я же сказал.
– Нет его там. Ничего там нету.
– Ладно, нету. Это я просто за нос тебя вожу.
Синель поднялась на ноги.
– Не шути так больше. Знал бы ты, как тут, лохмать его, страшно… да еще жрать, лохмать его, жуть как хочется.
Чистик тоже поднялся с пола.
– Ага. Наверное, не особо смешно получилось. Прости, Дойки. Больше не буду. Пошли?
– Куда?
– Наружу.
– Правда, Ухорез? Серьезно?
– Еще бы. У тебя в животе пусто, у меня тоже. Выберемся наверх, устроим себе козырный ужин – к примеру, в харчевне Окорока, или еще где-нибудь вроде того. Потом наймем комнату, отдохнем малость. Он говорит, мне отдохнуть надо. А после, может, займемся тем, что Сцилла велела… хотя не знаю пока. Надо его спросить.
– Тартара? Ты о нем? Ты вправду с ним встретился?
– Ага. Темень там – хоть глаз выколи, и мокро вдобавок. Вода каплет откуда-то с потолка. Если ты этот коридор и видела, то, наверное, внутрь не пошла, однако там ничего страшного нет. По-моему.
– У меня фонарь Гелады до сих пор с собой, Ухорез… только зажечь его нечем.
– И не надо, – махнул рукой Чистик. – Идти недалеко.
– Ты же сказал, мы наверх пойдем.
– Ничего, нам по пути.
Остановившись, Чистик повернулся к Синели.
– Только если б даже и не по пути было, мы все равно бы туда пошли, потому как ему нужно нам кое-что показать. Он мне только что так сказал, понимаешь? Теперь слушай меня в оба уха.
Синель, кивнув, запахнула плотнее полы риз Наковальни.
– Это бог. Настоящий бог. Сам Тартар, как я тебе и сказал. У меня с головой худо. Он говорит, там, внутри, ушиб и крови натекло порядком, и старается меня подлечить. И мне с тех самых пор, как он взялся за дело, все лучше и лучше, только нам с тобой надо во всем его слушаться, а стало быть, ты пойдешь со мной, даже если придется тащить тебя на горбу.
– Девочка… дер-ревянная! – сообщил Орев. – Девочка… тут!
Шелк вскинул голову, сел прямо: ведь «девочкой» вполне могла оказаться Гиацинт. Если на встречу с нею остался хоть один шанс – один на тысячу, один на десять миллионов, хоть какой-нибудь шанс вообще – нужно идти. Заставив себя подняться, он подхватил саквояж, закашлялся, сплюнул и заковылял дальше. Тропинка вильнула вправо, затем влево, обернулась крохотной долиной и разделилась надвое. Белые, точно призраки, исполинских размеров цветы по бокам сочились влагой, орошавшей траву.
– Иду, Орев! Скажи ей: я сейчас!
– Тут, тут!
Голос Орева звучал совсем рядом. Сойдя со сверкающей тропки (подошвы сразу же глубоко ушли в мягкую почву), Шелк раздвинул листву, преграждавшую путь. Лицо, воззрившееся на него из зарослей, вполне могло оказаться лицом мертвеца. Ввалившиеся щеки, потускневшие глаза… Невольно ахнув, Шелк в изумлении отметил, что обескровленные губы незнакомца тоже пришли в движение, а выпорхнувший из листвы ему навстречу Орев обернулся двумя птицами, схожими, как две капли воды.
Стараясь по мере возможности щадить теснящуюся впереди растительность, Шелк сделал еще шаг и обнаружил за гущей зелени плиты красного камня, окаймлявшие хрустально-чистый пруд не больше скатерти в величину, и тропку из самоцветов, выходящую к пруду с противоположной стороны.
– Девочка… тут!
Вскочив на голову резной деревянной фигуры, Орев бойко, самодовольно застучал клювом по ее темени.
– Да, – откликнулся Шелк, – вот и она, Фельксиопа.
Действительно, ни у одной из других богинь не могло оказаться ни столь раскосых глаз, ни резной мармозетки, устроившейся на плече изваяния. Постучав пальцем по собственному отражению, Шелк хлопнул в ладоши, однако лица смотрителя на поверхности серебристого шара в руках богини не появилось.
– Это всего-навсего зеркало, – сказал он Ореву. – Я-то надеялся, что богиня держит в руках стекло… что Гиацинт сможет связаться со мной…
– Связаться – нет?
– Увы, ты прав: отсюда с ней не связаться.
Ухватившись за ветку отзывчивого деревца, Шелк обогнул каменное обрамление пруда и остановился у подвесной скамьи-качалки, обращенной к воде. Отсюда, как и рассказывал Оозик, был хорошо виден и пруд, отраженный в зеркале Фельксиопы, и ее зеркало, отражавшееся в пруду.
Иераксица… день смерти и чествования усопших. В минувшую иераксицу выпало умереть Журавлю, однако он, Шелк, не сделал ни того ни другого. Фельксица – день, отведенный для кристалломантии и метания жребиев, для фокусов и заклятий, а также для охоты и ловли всяческой живности… Твердо решивший не проделывать ничего подобного, Шелк откинулся на спинку скамьи-качалки и смежил веки.
Фельксиопа… жесточайшая и вместе с тем милосерднейшая из богинь, куда более непредсказуемая, чем сама Мольпа, но, говорят – оттого-то ее образ здесь и поставлен – благосклонная к любящим. Любовь – вот величайшее волшебство, и если Эхидне с чадами удастся погубить Киприду, Фельксиопа бесспорно, вне всяких сомнений…
– Станет богиней любви спустя какую-то сотню лет и даже менее, – подсказал Иносущий, стоя не за спиной Шелка, как во дворике для игры в мяч, но перед ним, на гладкой поверхности пруда, статный, всеведущий, всемилостивый, с туманными, однако почти различимыми чертами лица. – В таком случае она станет моей задолго до конца, наряду с многими другими. Наряду с той же Кипридой, ибо любовь – любовь настоящая, неподдельная, первая любовь – неизменно исходит от меня.
С этими словами Иносущий обернулся игрушечным танцовщиком, а вода – полированной зеркальной крышкой, а партнершей в танце Иносущему стала Киприда, воплотившая в себе и Гиацинт, и мать Шелка.
– Первая любовь, – запел Иносущий, вторя перезвону шкатулки, – первая любо-овь…
Так вот отчего он зовется Иносущим! Он вне…
– Э-э… мм… надеюсь… э-э… полагаю, я тебя не потревожу?
Вздрогнув от неожиданности, Шелк вскинул голову, ошарашенно заозирался по сторонам.
– Человек… пр-ришел, – вставил Орев, устроившийся на камне у края пруда Фельксиопы. – Др-рянь человек. Сквер-рный.
Покончив с сими ремарками, он наудачу клюнул сверкающего серебром малька, в ужасе метнувшегося от него прочь.