Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 59

Трудности палаческого ремесла не завершаются после свершения казни. Порой после казни как раз и начинается самое хлопотное. Голову, подняв ее за волосы и показав толпе, можно бросить обратно в корзину. Но обезглавленное тело (способное, кстати, обильно истекать кровью еще долго после того, как прекратится работа сердца) следует убрать прочь достойным, но притом и позорным образом. Более того, убрать его следует не просто куда-нибудь, но в определенное место, где оно будет ограждено от посягательств. Экзультанта, согласно обычаям, можно бросить поперек седла его собственного дестрие и тут же передать семье, однако персону низкого ранга надлежит доставить в какое-либо место упокоения, недоступное пожирателям мертвечины, и при этом – по крайней мере, пока вокруг имеются сторонние наблюдатели – тащить волоком. Эту задачу палач не может выполнить сам: он и без того обременен головой казненного и оружием. Из прочих официальных лиц – солдат, судейских и им подобных – редко кто вызывается исполнить сей ритуал добровольно. (В Цитадели это делали двое подмастерьев, так что затруднений не возникало.)

Хилиарх, истинный кавалерист по выучке и, несомненно, душевной склонности, решил эту задачу, приказав привязать тело длинной веревкой к седлу вьючной клячи. Однако согласия животного при этом спросить позабыли, и кляча, скотина рабочая, а не боевая, испугавшись крови, ринулась было бежать. Таким образом, время, понадобившееся, чтобы доставить беднягу Агила в квадратный дворик, освобожденный от публики, оказалось для нас весьма и весьма насыщенным.

Я принялся чистить сапоги, но тут ко мне подошел бейлиф. Завидев его, я подумал, что он принес мне мой гонорар, но он сказал, что хилиарх желает уплатить мне лично. Я ответил, что не ожидал такой чести.

– Он видел все, – сказал бейлиф, – и остался очень доволен. Велел также передать, что ты и женщина, путешествующая с тобою, можете переночевать здесь, если пожелаете.

– Мы уйдем с наступлением сумерек, – отвечал я. – Так будет безопаснее.

Бейлиф на миг задумался и кивнул, выказав куда больше ума, чем я ожидал.

– Да, у этого негодяя, должно быть, имеются друзья и родные, хотя ты вряд ли знаешь о них больше, чем я… Но, надо думать, с подобной опасностью тебе приходится сталкиваться часто.

– Меня о ней предупреждали более опытные члены нашей гильдии, – пояснил я.

Да, я сказал ему, что мы уйдем с наступлением сумерек, но на самом деле мы подождали, пока совсем не стемнеет – отчасти ради пущей безопасности, отчасти же ради того, чтоб поужинать в казармах перед уходом.

Конечно, сразу же отправиться к Стене и покинуть город мы не могли – ворота (о местоположении коих я, кстати, имел лишь самое смутное представление) были заперты на ночь. Вдобавок все наперебой предупреждали нас, что между Стеной и казармами нет ни гостиниц, ни постоялых дворов. Итак, нам предстояло затеряться в городе и найти место для ночлега, откуда назавтра можно будет быстро добраться до ворот. Бейлиф подробно объяснил мне дорогу, и все же мы заблудились, но поняли это не сразу, а в путь отправились в самом радостном настроении. Хилиарх хотел было отдать мне плату из рук в руки, вместо того чтобы швырнуть деньги наземь, как того требует обычай, и мне пришлось отговорить его – ради его же собственной репутации. О происшедшем я в подробностях рассказал Доркас (инцидент, надо заметить, порадовал меня не меньше, чем огорчил). Стоило мне закончить, она с чисто женской практичностью спросила:

– Значит, он хорошо заплатил тебе?

– Услуги одного подмастерья стоят вдвое меньше. Я получил плату мастера! И, конечно же, кое-какие чаевые, связанные с церемонией. Теперь у меня, несмотря даже на все потраченное с Агией, денег больше, чем в ту минуту, когда я покидал нашу башню, понимаешь? Пожалуй, ремесло нашей гильдии вполне прокормит нас в дороге!

Доркас плотнее закуталась в накидку.

– Я надеялась, что тебе никогда больше не придется прибегать к нему. Ну разве лишь изредка… После казни тебе было так плохо, и я тебя понимаю.

– Нервы… Боялся, как бы что-нибудь не пошло вкривь.

– Тебе было жаль его. Я видела.

– Наверное. Он был братом Агии и, пожалуй, отличался от нее только полом…

– Ты тоскуешь по Агии, правда? Она тебе так нравилась?

– Я знал ее всего день – гораздо меньше, чем знаю тебя. И выйди все, как она хотела, уже был бы мертв. Один из тех двух авернов прикончил бы меня наверняка.

– Но лист вонзился в тебя, а ты не умер.

Я до сих пор часто вспоминаю, каким тоном она это сказала. И сейчас, закрыв глаза, снова слышу ее голос и ощущаю потрясение, которое почувствовал, осознав, что именно этой мысли избегал с того самого момента, как вновь поднялся с земли и увидел Агила с цветком в руке. Да, лист не убил меня, но я отвратил от этого свой разум – так человек, перенесший смертельную болезнь, прибегает к тысячам уловок, только бы не смотреть в лицо смерти, или женщина, оставшись одна в большом доме, избегает смотреть в зеркала и занимает себя обычными делами, чтобы случайно не увидеть то существо, чьи шаги слышатся порою с лестницы.

Да, я выжил, хотя должен был умереть. Собственная жизнь показалась мне наваждением. Сунув руку за пазуху, я осторожно ощупал грудь и нашел нечто наподобие свежего шрама, но ранка не кровоточила и совсем не болела.

– Значит, укол листа не смертелен, – сказал я. – Вот и все.

– Но ведь Агия говорила…

– Слишком многое из того, что она говорила, оказалось ложью.

Мы взошли на покатый холмик, залитый зеленым лунным светом. Впереди высилась черная полоса Стены, казавшейся, подобно горам издали, куда ближе, чем на самом деле. Огни Несса позади нас сияли, словно фальшивый закат, мало-помалу угасая с наступлением ночи. Я остановился на вершине холма, чтобы полюбоваться ими, и Доркас взяла меня за руку.

– Так много домов… Сколько же в городе жителей?

– Никто не знает.

– И всех их мы оставим позади… Севериан, а Тракс – это далеко?

– Да, я уже говорил. У первого порога. Я ведь не зову тебя идти со мной, ты это знаешь.

– Однако мне хочется. Но… Севериан, что, если я когда-нибудь потом захочу вернуться? Ты отпустишь меня?

– Идти назад одной будет опасно, – ответил я, – поэтому, наверное, попытаюсь отговорить. Но связывать и запирать не стану, если ты это имеешь в виду.

– Ты говорил, что сделал копию записки, которую кто-то прислал мне в харчевне – помнишь? Но так и не показал. Покажи сейчас.

– Я в точности передал тебе, что там говорилось, а записка ведь не настоящая. Ту Агия выбросила. Наверное, думала, что кто-то – быть может, Хильдегрин – пытается предостеречь меня.

С этими словами я открыл ташку. Нащупав записку, пальцы мои наткнулись на что-то еще – холодное, странной формы.

– Что там? – спросила Доркас, увидев выражение моего лица.

Я вытащил странный предмет. Был он лишь самую малость больше и толще орихалька. Холодный материал, из коего он состоял, сверкнул в лунном луче звездой. Казалось, в руке у меня – маяк, видимый всему городу, и я, сунув вещицу обратно, поспешил опустить клапан ташки.

Доркас стиснула мое запястье так, словно пальцы ее превратились в не по мерке тесный браслет из золота и слоновой кости.

– Что это? – прошептала она.

Я помотал головой, надеясь, что от этого в ней хоть немного прояснится.

– Это не мое. Я даже не знал… Самоцвет, драгоценный камень…

– Не может быть. Разве ты не почувствовал тепла? Вот драгоценный камень – на твоем мече. А что ты вытаскивал из ташки?

Я взглянул на опал, венчавший эфес. Да, он блестел при свете луны, однако на предмет, извлеченный мною из ташки, похож был не более, чем стеклянная безделушка – на солнце.

– Коготь Миротворца, – догадался я. – Агия сунула его туда, когда мы врезались в алтарь, чтобы его не нашли при ней в случае обыска. Потом Агил объявил бы о своем праве победителя, и они получили бы камень назад, но я остался жив, и тогда она хотела стащить его там, в камере…