Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 58

Доркас поднялась, чтобы выйти, и я отправился с нею – одной ей расхаживать ночью по крепости, где так много солдат, было бы небезопасно. Коридор, куда выходила дверь нашей комнаты, пролегал вдоль наружной стены с множеством амбразур, сквозь каждую из которых хлестали внутрь струи дождя.

Вынимать из ножен «Терминус Эст» не хотелось, но столь большой меч в случае чего быстро не выхватишь. Вернувшись в комнату и вновь подперев дверь столом, я извлек из ташки брусок и принялся оттачивать лезвие, пока рабочая его часть – последняя треть – не разделила надвое парящую в воздухе нить. Протерев и смазав клинок, я прислонил меч к стене у изголовья.

Завтра я в первый раз выйду на эшафот, если только хилиарх в последний момент не решит проявить милосердие. Такая возможность – такой риск – есть всегда. История показывает, что каждая эпоха отличается своим общепризнанным неврозом, и наш, как говорил мастер Палемон, – именно милосердие. Что ж, все лучше, чем ничего. Вдобавок, если людской закон не нуждается в последовательности, то и правосудие быть последовательным вовсе не обязано. В книге с коричневым переплетом был приведен диалог между двумя мистиками, один из которых утверждал, будто культура есть результат представления Предвечного в виде существа логичного и справедливого, самой сутью своею вынужденного выполнять свои обещания и угрозы. Думаю, окажись оно так, мы – на грани падения: нашествие с севера, отражение коего столь многим стоило жизни, сомнет нас подобно ветру, что рушит на землю насквозь прогнившее дерево.

Правосудие, справедливость – понятия высшего порядка; в ту ночь я был молод и посему желал только высокого. Наверное, именно поэтому мне хотелось, чтоб наша гильдия вновь обрела вес и влияние, какими обладала когда-то. (Да, я желал этого и после изгнания!) Быть может, по той же причине любовь ко всему живому, столь сильная во мне, пока я был ребенком, к тому моменту, как я нашел возле Медвежьей Башни истекающего кровью беднягу Трискеля, стала лишь воспоминанием. В конце концов, жизнь не принадлежит к высшим понятиям; во многих случаях она и вовсе есть нечто противоположное чистоте. Теперь, хотя времени прошло совсем немного, я стал мудрее и понимаю, что обладать всем, и низшим, и высшим, гораздо лучше, чем только высшим.

Значит, завтра я лишу Агила жизни, если только хилиарх не дарует ему помилование. Лишу жизни… Кто знает, что это может значить? Тело есть совокупность клеток (когда мастер Палемон говорил об этом, я неизменно представлял себе наши темницы). Будучи разделено на две достаточно большие части, оно гибнет. Но к чему оплакивать гибель совокупности клеток? Подобная совокупность гибнет всякий раз, как в духовку пекаря отправляется очередной комок теста! Если человек – всего лишь совокупность, колония клеток, то человек – ничто, но инстинктивно мы понимаем, что человек все-таки есть нечто большее. Что же случается с этой, главной его частью, когда гибнут клетки?

Возможно, она гибнет вместе с ними, только медленнее. На свете есть множество зданий, мостов и туннелей, населенных духами, но я слышал, что в тех случаях, когда дух принадлежит человеку, а не стихии, со временем он появляется все реже и реже, пока в конце концов не исчезнет совсем. Историографы утверждают, будто в далеком прошлом люди не знали других миров, кроме Урд, не боялись зверей, населявших ее в те времена, и свободно путешествовали с нашего континента на северный, однако ж никто никогда не видел призраков этих людей!

Возможно также, что это нечто погибает сразу же или уходит к звездам. Конечно, Урд – не более чем захолустная деревушка в бескрайних просторах мироздания; если дом человека, живущего в деревне, сожжен соседями, он уйдет из деревни прочь или же сгорит вместе с домом. Но в нашем случае вопрос, ушел он или сгорел, остается открытым.

Мастер Гюрло, свершивший множество казней, не раз говаривал, что лишь глупец боится мелких погрешностей в отправлении ритуала – скажем, поскользнуться в крови или, не заметив, что клиент носил парик, попытаться поднять отрубленную голову за волосы. Гораздо опаснее, утратив твердость духа, позволить рукам задрожать, отчего удар выйдет неуклюж, или же, поддавшись чувству гнева, превратить акт правосудия в тривиальную месть… Помня об этом, я, прежде чем снова заснуть, изо всех сил постарался очистить разум свой от страха и гнева.

XXXI

Тень палача

Вобязанности наши входит и долгое стояние на эшафоте в ожидании клиента – без плаща, в маске, с обнаженным мечом в руках. Некоторые говорят, будто таким образом палач служит символом вездесущего правосудия, но я полагаю, причина – в толпе. Ей просто нужно нечто, фокусирующее на себе внимание, внушающее ощущение значительности того, что должно вскоре произойти.

Толпа – это никак не сумма индивидуумов, составляющих оную. Скорее толпа – особого вида животное, лишенное дара речи и даже настоящего сознания, рождающееся, когда люди собираются вместе, и умирающее, стоит лишь им разойтись. Эшафот перед Залом Правосудия был окружен кольцом димархиев с пиками наперевес, а их офицер с пистолетом, пожалуй, мог бы убить пятьдесят или шестьдесят человек, прежде чем у него вырвут оружие, собьют с ног и затопчут. И все же лучше предоставить толпе некий понятный каждому символ власти, нечто, притягивающее взгляд.

Люди, собравшиеся поглазеть на казнь, в большинстве своем вовсе не были бедны. Кровавое Поле – один из лучших кварталов города, и я видел в толпе довольно много красного и желтого шелка и лиц, с утра вымытых душистым мылом (мы с Доркас умывались в колодце на дворе). Подобная публика не так легка на подъем, как бедняки, но, будучи раздражена, становится гораздо более опасной – этих людей не ошеломить демонстрацией силы, да к тому ж они, что бы там ни утверждали различные демагоги, куда как храбрее.

Итак, я стоял на эшафоте, положив руки на эфес «Терминуса», вглядываясь в толпу, и тень моя падала на заранее установленную нужным образом плаху. Хилиарха видно не было – позже я обнаружил, что он наблюдает за процедурой из окна. Агии в толпе, сколько я ни искал, не оказалось, а Доркас стояла на ступенях Зала Правосудия: по моей просьбе бейлиф зарезервировал для нее местечко.

Толстяк, подстерегший меня накануне, подобрался к эшафоту поближе, насколько смог, – острие пики едва не уперлось ему в брюхо. Женщина с голодными глазами стояла справа от него, а седовласая – слева. Данный ею платок я заткнул за голенище сапога. Низенького, что дал мне азими, и тусклоглазого, так странно говорившего заики не было видно нигде. Я поднял взгляд к крышам – оттуда им, несмотря на маленький рост, все было бы прекрасно видно – и, хотя не смог отыскать их, они, скорее всего, устроились именно там.

Четыре сержанта в высоких парадных шлемах привели Агила. Вначале толпа раздалась, точно воды Птичьего Озера перед носом Хильдегриновой лодки, затем показались алые плюмажи, блеснули доспехи, и наконец я увидел его темные волосы и скуластое, запрокинутое кверху (цепь сковывала его руки за спиною так, что лопатки соприкасались) лицо. А ведь как элегантно выглядел он в доспехах офицера Дворцовой Стражи, с распластанной на груди золотой химерой… Мне даже сделалось жаль, что конвоируют его не Септентрионы, для которых он был в каком-то смысле своим, а простые исколотые-изрубленные солдаты, закованные в обычную – пусть и отполированную до блеска – сталь. Однако все великолепное облачение с Агила сорвали, а я ждал его на эшафоте в той же, цвета сажи, маске, в которой накануне дрался с ним. Глупые старухи верят, будто Вышний Судия дарует нам победы в награду и карает за грехи поражениями, и, вспомнив об этом, я решил, что награда моя далеко превосходит заслуженную.

Миг, другой – Агил взобрался на эшафот, и краткая церемония началась. Потом солдаты поставили его на колени, и я поднял меч, навек заслоняя Агилу солнце.

Если клинок должным образом наточен, а удар нанесен верно, при разделении надвое спинного хребта ощущаешь лишь некоторую задержку, после чего лезвие тяжко вонзается в плаху. Я мог бы поклясться, что почувствовал запах крови Агила во влажном, выполосканном ливнем воздухе еще до того, как голова его упала в подставленную корзину. Толпа отпрянула назад и тут же рванулась вперед, к самым остриям пик. Я явственно слышал сопение толстяка – точно такие же звуки он издавал бы, потея в конвульсиях оргазма над телом какой-нибудь наемной женщины. Откуда-то издали донесся крик – то был голос Агии, узнанный мной безошибочно, точно лицо, озаренное вспышкой молнии, и тембр его был таков, будто она не видела смерти брата, но почувствовала ее наступление.