Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 530

– Не из желания ли, чтобы бессмертные боги взглянули на тебя с благосклонностью, сын мой? Разве тебе ничего не рассказывали на сей счет в палестре? Уверен, рассказывали, как же иначе?

Малыш неохотно кивнул. Тогда Шелк, осенив голову мальчугана знаком сложения, прочел кратчайшую из общеупотребительных формул благословения, завершив ее так:

– Именем старшей из чад их, Сциллы, Покровительницы Нашего Священного Града, Вирона, и именем Иносущего, старейшего среди всех богов!

– А ты вправду патера Шелк?

Никто из полудюжины человек, дожидавшихся голомероса – фургона до Лимны для всех желающих, по дольке карточки за проезд – даже не оглянулся, однако Шелк весьма, весьма явственно почувствовал охватившее всех вокруг оцепенение. Озерная улица, место отнюдь не из тихих, сделалась тихой, как никогда прежде.

– Да, так и есть, – с гордостью объявила Синель.

Один из ждавших фургона шагнул к Шелку и, склонив голову, опустился перед ним на колени. Прежде чем Шелк успел осенить его знаком сложения, рядом с первым преклонили колени еще двое.

Спасло Шелка только прибытие голомероса – длинной, пестро раскрашенной, накрытой колышущимся, изрядно ветхим от старости пологом из узорчатого холста повозки, запряженной парой усталых лошадей.

– По дольке с каждого! – загремел кучер, свесившись с козел. – За дольку до самой Лимны, в тени, с ветерком! Ни мены, ни кредита: нет денег – пешком ходите!

– У меня деньги есть, – заверила Шелка Синель.

– У меня тоже, – в самом непреклонном тоне, на какой был способен, отозвался Шелк и шикнул на полдюжины пассажиров, принявшихся настаивать на том, что патера Шелк должен ехать бесплатно.

– Если кто насчет птицы жаловаться начнет, придется тебе сойти, – заявил кучер, пряча в карман полученные от Шелка дольки, и вздрогнул от неожиданности, слегка испуганный хоровыми протестами.

– Не нравится мне все это, – признался Шелк Синели, как только оба отыскали себе местечко на одной из длинных, обращенных лицом наружу скамей. – И то, что люди мелом на стенах пишут, тоже, надо заметить, не нравится.

Кучер щелкнул бичом, и фургон, качнувшись, тронулся в путь.

– «Шелка в кальды»? Ты об этом, Шелк? А что, мысль хорошая.

– Верно, – вздохнул Шелк, вынимая из кармана четки. – То есть – нет, нет, неверно. Неверно и в отношении меня, и в отношении должности кальда. Во-первых, я не политик, и ни один из стимулов, какой ты сумеешь назвать, не побудит меня сделаться таковым. Ну а что касается кальдства, сей институт стал не более чем расхожим суеверием, историческим курьезом чистой воды. Да, моя мать знала последнего кальда, однако он умер вскоре после моего рождения.

– А я его помню… кажется?

– Если я хоть вполовину верно понял тебя, о Пригожая Киприда, – с тоской, не глядя на собеседницу, заговорил Шелк, – помнить его ты не можешь никак: Синель ведь четырьмя годами младше меня.

– Выходит, я… выходит, на ум мне пришел кто-то другой. Тебе не тревожно? Шелк… Шелк? Путешествовать с такой, как я?.. Всем этим людям известно, кто ты.

– Надеюсь, да, о Великая Богиня, а еще надеюсь, что они совершенно во мне разочарованы, видя, как я, не бесчестя священного призвания, спасаю собственную жизнь.

Повозка подпрыгнула на ухабе так, что Шелк рухнул на женщину, сидевшую справа, и та немедля рассыпалась в извинениях. В свой черед попросив у нее прощения, Шелк начал молитву пустотелого креста:

– О Пас Всевеликий, творец и создатель круговорота, верховный владыка, хранитель Златой Стези…

Златая Стезя… стезя от края до края неба, духовный эквивалент солнца… Путь, к коему поднимаются жертвы, дабы, следуя им, попадать в Майнфрейм, к восточному полюсу, туда, где берут начало и Стезя, и солнце. Тем же славным путем следуют и умершие, не отягощенные злом, а согласно Хресмологическому Писанию, духи некоторых святых теодидактов порой покидали лепную глину осязаемых тел, дабы, примкнув к толпам мычащего, блеющего скота вперемежку с кающимися усопшими, на время отправиться в Майнфрейм, посоветоваться с богом, удостоившим их просветления…

А ведь он, Шелк, теперь тоже теодидакт, удостоившийся просветления от Иносущего!

К этому времени он успел покончить не только с пустотелым крестом, но и с четырьмя (сосчитал на ощупь) бусинами. Продолжая бормотать предписанные молитвы и добавляя к каждой имя Иносущего, он велел себе, покинув тело и оживленную улицу, слиться с нескончаемым потоком путников, спешащих Златой Стезей.

Казалось, на миг ему сие удалось, хотя увидел он перед собою вовсе не золотую стезю солнца, но студеную черную бездну за гранью круговорота, испятнанную мерцающими там и сям искорками.

– Кстати, о надписях на стенах, Шелк… Шелк? Взгляни-ка. Открой глаза.

Так Шелк и сделал. Послушно открыв глаза, он тут же увидел на стене дома плакат, скверно, однако броско отпечатанный красным и черным, настолько свежий, что еще никто не успел разорвать его либо нацарапать поверх написанного что-нибудь непристойное (то есть, скорее всего, вывешенный в этом квартале менее часа назад).

КРЕПКИХ И СИЛЬНЫХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ

С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУТ

В НОВОЙ СВОДНОЙ БРИГАДЕ РЕЗЕРВА!

ХОЧЕШЬ СТАТЬ СТРАЖНИКОМ?

СЛУЖБА В БРИГАДЕ РЕЗЕРВА – ЭТО:

• УЧЕНИЯ ДВАЖДЫ В НЕДЕЛЮ!

• ЖАЛОВАНЬЕ!

• МУНДИР!

• ПЕРВООЧЕРЕДНОЙ ПЕРЕВОД В РЕГУЛЯРНЫЕ ЧАСТИ!

• ОБРАЩАТЬСЯ В ШТАБ-КВАРТИРУ ТРЕТЬЕЙ БРИГАДЫ ГОРОДСКОЙ СТРАЖИ, К КОМАНДУЮЩЕМУ, ПОЛКОВНИКУ ООЗИКУ

– А тебе не кажется, что змей его вымотал чересчур?

Этот вопрос Кровь задавал уже не впервые, и Мускусу здорово надоело отвечать «нет».

– Я же говорил: Аквила – орлица, – на сей раз ответил он.

Громадная птица в клобучке, восседавшая на его запястье, захлопала крыльями – возможно, услышав свое имя, а может, узнав голос Мускуса, а может, в силу обычного совпадения, однако Мускус дождался, пока она не успокоится, и лишь после этого завершил мысль:

– Орлы не вырастают такими крупными. Слушай ты, Мольпы ради, хоть иногда, что тебе говорят.

– Ну ладно, ладно. Кстати, может, птица помельче и взлететь бы сумела выше?

– Аквила справится. Чем они больше, тем выше летают. Ты хоть раз в жизни видел воробья, поднявшегося выше твоей лысины? – проворчал Мускус. На краснолицего толстяка, к которому обращался, он даже не взглянул: смотрел он лишь на орлицу да в небо. – Я по-прежнему думаю, что к делу надо лягв подключить.

– Чтоб лягвы вернулись с добычей и через неделю сами то же проделали?

– Летают они высоко. Считай, под самым солнцем. Сбитый, он где угодно может упасть.

– У нас три пневмоглиссера, по три человека в каждом. И еще пятеро на миниболидах.

Свободной рукой Мускус поднял к глазам бинокль. Конечно, он понимал, что в небе никого нет, однако снова обвел пристальным взглядом безоблачные просторы над головой.

– На солнце эту штуковину не направляй. Ослепнешь еще, чего доброго.

Об этом Кровь тоже говорил далеко не впервые.

– Упасть он может в любом уголке круговорота. В любом. Ты сам слышал, где рухнул змей, а он ведь, лохмать его, летал на привязи. Подумай уже головой, Мольпы ради. Привык по дорогам ездить, вот тебе и кажется, что ему падать больше некуда, кроме как рядом с дорогой.

По меркам Мускуса эта речь могла считаться необычайно пространной.

– Вот поохотился б ты пару раз с моими соколами, сразу бы понял, что как. Круговорот – это, лохмать его, сплошь бездорожье. Двадцать, тридцать, пятьдесят стадиев – и ни единой дороги, лохмать ее…

– Вот и славно, – подытожил Кровь. – Я-то боюсь, как бы какой из крестьян не увидел да лягвам не напищал.

С этим он умолк, ожидая, что скажет Мускус, но, не дождавшись ответа, добавил:

– И к самому солнцу подняться они на самом деле не могут. Солнце – оно куда жарче любого огня. Сгорели бы насмерть.