Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 516

Придержав дверь, он впустил человека в черных ризах внутрь и вновь запер дверь на засов.

– Вот это наша селлария… боюсь, лучшая комната из имеющихся. Если угодно, могу предложить воды и… и бананов. А может, и еще каких-либо фруктов, – добавил он, вспомнив, что так и не успел исследовать принесенный Лисенком мешок.

Однако от фруктов гость в черных ризах решительно отмахнулся.

– Очевидно, ты наставлял на путь истинный эту юную даму, патера? Надеюсь, не исповедовал… по крайней мере, пока? Да, я не расслышал ни слова, однако ритм… э-э… Прощения Паса, пожалуй, узнал бы, ибо многажды, многажды читал его сам! Литания Священных Имен, а? «Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы» и так далее. Ничего подобного, пусть даже отдаленно похожего, я не слышал.

– Ты тоже авгур, патера? – спросила Синель, последовавшая за Шелком к двери и остановившаяся за его спиною, в дверном проеме.

Человек в черных ризах, вновь поклонившись, поднял наперсный пустотелый крест. Золотая цепочка, свисавшая с его шеи, сверкнула в полутемной, тесной селларии, словно сама Златая Стезя.

– В самом деле, моя драгоценнейшая, в самом деле! Причем авгур весьма тактичный и благоразумный – иным на моем сегодняшнем посту не место, а? Посему тебе нечего опасаться: из сказанного тобою я не подслушал ни слова.

– Полагаю, тебе, патера, можно довериться безоговорочно. Я только хотела сказать, что нам с патерой Шелком, весьма возможно, потребуется немало времени. Посему я могу пойти куда-либо еще и вернуться спустя час, или два, или… сколько, вы полагаете, продлится ваш разговор?

Шелк, пораженный до глубины души, повернулся к ней.

– Такая дама, как ты, моя драгоценнейшая? В этом квартале? Нет-нет, об этом я не хочу даже слышать. Только через мой труп! Но, может статься, ты позволишь мне переговорить с патерой кое о чем, а? А после я отбуду восвояси.

– Разумеется, – отвечала Синель. – Не смею препятствовать. Будь добр, Твое Высокопреосвященство, не обращай на меня внимания.

Более чем на полголовы выше Шелка (хотя Шелк почти не уступал ростом Чистику), как минимум пятнадцатью годами старше, нежданный гость в черных ризах встряхнул головой, откидывая со лба поредевшие, жидкие пряди длинных угольно-черных волос.

– Вот это и есть патера Шелк, а? По-моему, патера, прежде я не имел удовольствия… да. Можно сказать, мы совершенно незнакомы… либо почти незнакомы, а «почти», как известно, не в счет. Досадное, досадное упущение! Как мне хотелось бы встретиться с тобою сейчас на правах старого знакомого! Однако некогда, пару лет назад, я оказал тебе прескверную услугу. Согласен. Признаю без околичностей. Каюсь, мой грех… но ведь главный мой долг – забота о благе Капитула, а? В конце концов, Капитул нам – отец и мать, а значит, превыше всякого человека. Мое имя – Ремора.

С этим он одарил лучезарной улыбкой Синель.

– Ну а сия юная красавица, вероятно, сочтет разумным сохранить… э-э… инкогнито? Остаться… э-э… безымянной? Весьма, весьма предусмотрительно, а? Что ж, поступай как знаешь: я не в претензии.

– Если ты не возражаешь, патера, – кивнула Синель.

– Нет-нет, ни в коей мере не возражаю, – подтвердил Ремора, небрежно махнув рукой. – Ни в коей мере. Мало этого… э-э… рекомендую так и поступить!

– Ты присутствовал на церемонии в честь завершения моего обучения, Твое Высокопреосвященство, – напомнил Шелк. – Стоял на помосте, справа от Прелата схолы, и меня, вне всяких сомнений, запомнить не мог.

– Однако ж запомнил, запомнил, и еще как! Не будешь ли ты так любезна сесть, моя драгоценнейшая? В самом деле, Шелк, я прекрасно тебя запомнил. Ты, как-никак, закончил учебу с отличием, а мелюзга, удостоенная оного, западает в память надолго, если не навсегда. Тем более что ты был самым здоровым, дюжим из всех щенят, какими в тот год могла похвастать наша старая добрая схола. Помнится, я сразу заметил Кетцалю… то есть Пролокутору, моя драгоценнейшая, а еще вернее, «Его Высокомудрию Пролокутору»… сразу после заметил, что тебя надо бы отправить прямиком на ристалище, э? Посему мы тебя… э-э-э… туда и отправили. Да, отправили прямиком в бой! Ну, это, разумеется, попросту шутка, но виноват во всем я. Э-э… да, я. Каюсь, грешен. Послан сюда – в сей квартал и сей мантейон – ты из-за меня. По моему предложению.

Искоса глянув на останки столика, сокрушенного сбитым с ног Мускусом, сухощавый, долговязый Ремора не без опаски опустился в кресло, где Шелк обычно читал.

– Я настоял на сем… присаживайся, патера… и наш драгоценный Кетцаль со мной вполне согласился.

– Благодарю, Твое Высокопреосвященство, – усаживаясь, откликнулся Шелк. – Благодарю тебя от всего сердца. Лучшего места для меня было бы не найти.

– О, это, конечно же, сказано не всерьез… но тебя не в чем винить. Вовсе не в чем, э? Вовсе не в чем! Сколько мытарств претерпел… уж мне-то… э-э… уж нам-то с Кетцалем известно все! Мы все понимаем. Однако тот несчастный старик… э-э… твой предшественник… как бишь его звали?

– Щука, Твое Высокопреосвященство. Патера Щука.

– Совершенно верно. Патера Щука. Что, если б мы отправили к несчастному старому Щуке одного из тех робких, несмышленых мальчишек? Такого в этом квартале прирезали, съели бы в первый же день и не поморщились, э? Теперь сие понимаешь и ты, патера, а я понимал еще в те времена. Посему и предложил Кетцалю направить сюда тебя, а он в одно мгновение понял ход моих мыслей. И вот ты здесь, э? Абсолютно один. С тех самых пор, как Щука, покинув нас, отправился в… э-э… в пределы более благодатные? Но тем не менее ты, патера, тоже прекрасно, прекрасно здесь поработал. Поработал… э-э… просто на славу, просто неподражаемо, и это, по-моему, отнюдь не преувеличение!

– Хотел бы я согласиться с Твоим Высокопреосвященством, – не без труда (слова слетали с языка по одному, с заметными паузами, тяжко, точно придорожные камни) проговорил Шелк. – Однако наш мантейон продан, и ты должен об этом знать. Мы не смогли даже уплатить в срок налоги, и город изъял в свою пользу землю с постройками. И, полагаю, уведомил о том Капитул, но не меня. Ну а новый владелец, вне всяких сомнений, закроет и мантейон, и палестру, а может, даже сроет то и другое до основания.

– Трудился он не покладая рук, моя драгоценнейшая, – сообщил Ремора Синели. – Ты, надо думать, живешь не здесь, не в этом квартале, а значит, не можешь сего оценить, но это правда. Святая истина.

– Благодарю тебя, Твое Высокопреосвященство, – откликнулся Шелк. – Ты весьма, весьма великодушен, но мне больше всего на свете хотелось бы не нуждаться в твоей доброте. Не нуждаться, так или иначе приведя наш мантейон к славе и процветанию. Нет, я благодарил тебя за назначение сюда отнюдь не из вежливости. Сказать откровенно, я не питаю любви к этим старым, давным-давно обветшавшим стенам, сколько бы ни убеждал себя в обратном, но люди, живущие здесь… Что говорить, скверных людей здесь множество – так говорят все, и это чистая правда. Но люди добрые, испытанные огнем и сохранившие доброту сердец, невзирая на все напасти, обрушенные на их головы круговоротом… подобных им во всем круговороте не сыщешь! И даже скверные, как ты ни удивишься…

В этот миг на колени к Синели спорхнул со шкафа Орев с ножом Мускуса в клюве.

– Э-э?.. Экстраординарно! Что это?

– У Орева вывихнуто крыло, – объяснил Шелк. – Мной вывихнуто, Твое Высокопреосвященство. Случайно. Кость в сустав лекарь вчера вправил, но зажить крыло еще не успело.

Однако невзгоды Орева Ремора отмел прочь небрежным взмахом руки.

– Ну а кинжал, э? Кинжал твой, моя драгоценнейшая?

Синель без тени улыбки кивнула:

– Да. Я метнула его, дабы проиллюстрировать мысль, высказанную в беседе с патерой Шелком, Твое Высокопреосвященство, а Орев любезно вернул мне кинжал. Кажется, я ему нравлюсь.

Орев присвистнул.

– Метнула? Ты? Не хотел бы… э-э… показаться излишне скептичным, моя драгоценнейшая…