Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 515
– Журавль, как я вчера и рассказывала, другом мне стал. Милый такой, обходительный. Бывало, дарил кое-что – просто так, без корысти. Помнишь насчет букета синели? Вот в таком роде. Мелочи, но приятно. Многим девчонкам он нравился, и я порой… денег с него не брала. Имелась у него слабость насчет рослых девчонок. Он над ней даже сам вроде как иногда посмеивался.
– Действительно, он изрядно переживает из-за собственного роста, в чем мне признался при первой же встрече, – вставил Шелк, – а с высокими женщинами, может статься, сам себе кажется выше… но это не так уж важно. Продолжай, продолжай.
– Вот так, значит, у нас и пошло с тех самых пор, как я поселилась в заведении Орхидеи. Нет, ничего этакого, вроде «надо, понимаешь, пошпионить тут кой за кем, так что дай слово продать родной город и получай мундир», он мне не говорил. Просто болтали мы как-то вчетвером или впятером в большом зале, и Журавль там был тоже. Шутили насчет его занятия… ну, что он проделывает во время осмотров. Что да как проверяет. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?
– Нет, – устало признался Шелк, – но вполне могу себе представить.
– Потом кто-то из наших сболтнул, что к нам комиссар заглядывал, а Журавль этак, знаешь, присвистнул и спрашивает: кто ж его подцепил? Я, говорю. Тут Журавль начал интересоваться, много ли мне тот комиссар «на булавки» оставил, а потом, уже за осмотром, спросил, не поминал ли комиссар между делом о кальде.
Брови Шелка сами собой взвились вверх.
– О кальде?!
– Вот и я, патера, тоже здорово удивилась. Нет, говорю, не поминал, а кальд же вроде бы давно умер. А Журавль мне: ага, ясное дело, умер. Только когда мы закончили и начала я одеваться, он говорит: если, мол, этот комиссар или еще кто-нибудь когда-нибудь скажет чего о кальде или о Хартии и, кстати, о ком-нибудь из советников, сделай одолжение, запомни и мне потом расскажи. Ну а про советников он как раз кое-что говорил…
– И что же? – осведомился Шелк.
– В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?
– Разумеется.
– А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.
Тут Синель перевела дух и ненадолго умолкла, ожидая реакции Шелка.
– Как по-твоему, патера, часто мне такие козырные гостинчики, по пять карточек зараз, на карман оставляют?
Шелк только пожал плечами.
– Ну, поскольку тебе довелось развлекать комиссара, наверное, раз в месяц.
– Ага, как же! Не считая этого, только два раза за всю мою жизнь, вот слово-лилия! У Орхидеи с гостя за вход да за погляд на девок по десять долек дерут, а после он должен заплатить мне карточку, а мне еще с Орхидеей ее делить… ну, если это, конечно, не кто-нибудь вроде того комиссара. Такому и вход, и все остальное – задаром: неприятности-то никому не нужны. Все самолучшее, а ты его знай нахваливай, какой он, мол, лапушка, хотя «на булавки» такие обычно тоже не оставляют. Ну а с тех, кто платит, я, как уже говорила, получаю карточку. За карточку он может остаться со мной хоть на всю ночь, если захочет. То есть, если первый на ночь останется и «на булавки» не даст, я за ночь только полкарточки чистыми и заработаю.
– Я знаю немало людей, не получающих по полкарточки даже за неделю тяжелой работы, – заметил Шелк.
– Ну да, а как же! Отчего мы, по-твоему, всем этим занимаемся? Нам-то грех жаловаться: в удачную неделю, да с «булавошными», я могу чистыми получить и четыре, и пять. Может, даже все шесть. Только на следующей неделе в таком разе больше двух или трех не выйдет, это уж как закон. Выходит, в тот день я получила столько же, сколько зарабатываю за удачную неделю, всего-то навсего рассказав Журавлю, что слышала от этого комиссара. Леденчик в сахаре, а? Да, ты, конечно, сейчас начнешь толковать: дескать, надо же было подумать, с чего вдруг такая щедрость, но, знаешь, мне – вот слово-лилия – даже в голову ничего этакого не пришло.
Умолкнув, Синель вновь сделала паузу, словно бы в ожидании попреков.
– Стало быть, так оно все и началось, – пробормотал Шелк. – Ну а потом, дочь моя? Что было дальше?
– С тех пор я еще семь-восемь раз пересказывала ему, что слышала от гостей, и кой-какие штучки по его просьбе паре человек относила… люди как люди, с дневной стороны. И если приходит к нам комиссар или, может, полковник – ну, кто-нибудь этакий, понимаешь? – обхаживаю его, как могу, от души, и вовсе не ради «булавошных», подарков или еще чего, как другие девки. Чтобы они в следующий раз меня спрашивали, если я отошла куда.
Ночная клушица на шкафу беспокойно встрепенулась, вопросительно склонила голову на сторону, приоткрыла длинный багровый клюв.
– А теперь я, как увидела Дриадель на льду, все думаю… – Придвинув кресло поближе к Шелку, Синель понизила голос: – Тебе ведь, чтоб тут остаться, надо для Крови двадцать шесть тысяч добыть? Мускус так говорил.
Голова Шелка качнулась, склонившись книзу менее чем на толщину пальца.
– Ага, хорошо. Тогда отчего бы тебе… отчего б нам с тобой, патера, из Журавля их не выжать, а?
– Человек… там, – предостерег их Орев. – Там… под двер-рью.
Синель встревоженно повернулась к птице.
– Там, – подтвердил Орев. – Стоять. Стучать – нет.
IV
«Прошен ами»
Как можно бесшумнее поднявшись на ноги, Шелк поневоле вспомнил о прискорбно неудачной попытке застать врасплох Синель с Мускусом, оставил трость Крови у кресла, подошел к двери на Солнечную, сдернул со скоб тяжелый засов и (перехватив засов в левую руку, дабы, если потребуется, воспользоваться им как оружием) рывком распахнул дверь.
Казалось, рослый человек в черных ризах, ожидавший на улице, у ступеней крыльца, нимало не удивился.
– Выходит, мое появление все-таки… э-э… потревожило тебя, патера? – звучно, чуточку в нос, осведомился он. – Как ни старался я проявить такт и… м-м… не оказаться сверх меры назойливым, понимаешь, патера? Остаться… э-э… в тени. Увы, очевидно, я в сем не слишком искусен. Видишь ли, подойдя к твоей двери, я услышал… э-э… голос дамы.
Шелк прислонил засов к стенке.
– Я понимаю, Твое Высокопреосвященство, все это несколько противоречит канонам, но…
– О нет-нет-нет! Уверен, патера, всему этому имеются веские причины, – с поясным поклоном прервал его человек в черных ризах. – Добрый вечер, моя драгоценнейшая. Добрый вечер, и да будут все боги к тебе благосклонны! – С этим он одарил Шелка широкой улыбкой, сверкнув белизною зубов даже в неверных отсветах небесной тверди. – Я всеми силами постарался остаться далеко вне… э-э… пределов слышимости… внятности… одним словом, ясности слуха. И, таким образом, признаться, слышал голос сей дамы и еще голоса – ну, если мимо не проезжали повозки, однако не разобрал ничего. Ни словца не расслышал, Сладчайшая Сцилла тому свидетельница, – вновь улыбнувшись, пояснил он.
Покинув стены обители, Шелк вышел к нему на крыльцо.
– Покорнейше прошу простить мою резкость, Твое Высокопреосвященство. Мы услышали… вернее сказать, нас предупредили…
– Полно, патера, все в рамках приличий, – вновь перебил его нежданный гость, успокаивающе вскинув ладонь. – Вполне… э-э… вполне.
– …предупредили, что за дверьми кто-то есть, но кто это… – Осекшись, Шелк шумно перевел дух. – Должно быть, у тебя весьма срочное дело – ничто иное не привело бы сюда Твое Высокопреосвященство в столь поздний час. Не соизволишь ли войти?