Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1194
Черноперый негромко присвистнул.
– Услышав тебя, я понадеялся встретить здесь кого-либо еще. Того, кто поможет вытащить из воды Лилию. Водяную лилию… смешно, правда?
На щеках юноши блеснули слезы.
– Плакать – нет, – настойчиво, однако же поумерив обычный напор, посоветовал черноперый.
Юноша, по-прежнему всхлипывая, погрузил жердь в темную воду озера еще раз, и еще раз, но крюк раз за разом вылавливал из чернильных глубин лишь комья ила да полусгнившие ветки.
– Она здесь, в озере, – сообщил юноша черноперому. – Сервал говорил, здесь.
Черноперому тут же вспомнилось недавнее видение.
– Девочка… тут. В озер-ре, – подтвердил он.
– Шла она в поселение, – продолжил юноша, обращаясь, скорее, к себе самому. – На ярмарку шла. А они… Сервал, Гуара, Куница… остановили ее. Остановили и силой сюда увели.
Тут он ненадолго умолк, и черноперый, приметив в его взгляде нечто новое, встревоженно захлопал крыльями.
– Увели… заставили ублажать их, как пожелают, и чего только с ней ни проделывали. Сервал сам, сам рассказывал, вчера вечером выпивая у Коба. Хвастался. Похвалялся подвигами. Мне Гимнура с Каракалом все рассказали, причем каждый сам по себе. Независимо. Ин-ди-ви-ду-ально!
Внезапный смех юноши оказался куда страшней злобы.
– Послушай! Ты только послушай! «Индивидуально»! Я ведь, понимаешь ли, дражайшая птичка, законы читал. Думал: сделаюсь адвокатом, накуплю Лилии мехов. Жемчугов. Дом ей куплю большой, собственный. И все… все…
Осекшись, юноша вновь разрыдался.
– И все – чтоб она меня полюбила. А она и так… и без того…
Голос его сорвался на яростный визг:
– Сама так сказала!!!
Бросив под ноги жердь, он сел – плюхнулся прямо в топкий прибрежный ил, спрятал лицо в ладонях, и черноперый, не раз и не два сталкивавшийся с этакими всплесками чувств, осторожно придвинулся ближе.
Наконец рыдания стихли, и юноша извлек из бокового кармана куртки нечто, завернутое в лоскут чистой ткани. Под тканью обнаружился толстенный сэндвич. Разъяв его надвое, юноша оглядел ломти мяса внутри.
– Мать прихватить заставила, – пояснил он черноперому, – а мне, правду сказать, есть совсем неохота. Хочешь кусочек?
– Птичка… хочешь!
Юноша нацепил вынутый из сэндвича ломоть мяса на сучок, вновь сел и завернул заново сложенный сэндвич в лоскут.
– Найти девочка?
Опять чужие слова! Щелкнув клювом, черноперый возмущенно встряхнул головой.
– Нет пока, – пожав плечами, ответил юноша и спрятал сверток в карман. – Но озеро не такое уж маленькое, так что поищем еще. Может, место не то? Может, Гимнура чего перепутал?
На взгляд черноперого, мясо все еще оставалось в опасной близости от юноши, и черноперому пришло в голову, что положение изрядно улучшится, если юноша снова примется шарить в озере крюком на жерди.
– Девочка тут! – объявил он, вновь вспомнив увиденное. – Найти девочка! Большая… мокр-рая… р-руки есть.
Юноша поднялся.
– Руки – это что… у меня руки есть тоже, а толку? – безмятежно сказал он в ответ. – Вот будь у меня оружие – пулевое ружье или хоть меч, я бы прикончил их. Всех троих. Поквитался бы за ее смерть.
– Р-руки… есть! – с досадой напомнил ему черноперый. – Девочка… мокр-рая!
– Говорят же тебе: от голых рук толку мало, – возразил юноша, – а про Лилию я не забыл, ты не думай. Уж ее-то мне не забыть никогда.
– Р-руки… есть! – повторил черноперый, а после, сам того не желая, добавил: – И кр-рюк!
– То есть? Вот это?
Слегка удивленный, юноша пристально оглядел острую сталь крюка на конце жерди, а черноперый, расхрабрившись от голода, спорхнул вниз и сдернул с сучка аппетитный красный ломоть говядины.
– Интересно, где он сейчас, – прошептал юноша себе под нос. – Сервал. И Гуара с Куницей… интересно, где они все сейчас ошиваются?
Развернувшись, он двинулся прочь от берега, и черноперый (отнюдь не забывший о сэндвиче, оставшемся в его кармане) последовал за ним, держа ломоть полусырой говядины в клюве и время от времени останавливаясь, чтоб отщипнуть еще малость.
Начался дождь. Первые крупные капли хлестнули по глади до сих пор тихого озерца, на дне коего с достойным всяческого подражания терпением умершей ждала своей участи Лилия, словно ружейные пули. В отдалении прогремел гром. К тому времени как юноша с черноперым добрались до новеньких, свежепроложенных улиц меж рядами наскоро возведенных домов, ненастье разгулялось вовсю: серебристая завеса буйного проливного дождя превратила улицы в трясину и, унесенная ветром в миг их прихода, спустя секунду, а может, чуть более, сменилась новой, и еще одной, и еще, и каждая казалась куда прекраснее, куда неистовее предшественниц.
Пока оба шли от дома к дому, черноперый, едва отыскав убежище под очередным карнизом, в отчаянной спешке перелетал под другой, а юноша все шагал и шагал вперед. Наконец сам юноша остановился под каким-то навесом над окном, а может, над дверью, и черноперый, устроившись на его плече, насквозь промокший, забрызганный грязью, но согреваемый смутными надеждами на пищу и тепло огня, решил в меру способности выяснить, как обстоят дела.
– Человек… Др-рянь. Уйти – куда? Др-рянь человек! Сквер-рный!
– Вон один, – шепнул юноша, указав в окно.
И вправду, за двадцать вторым (а может, и сорок третьим) окном обнаружились трое мужчин и женщина, сидевшие вокруг дощатого, грубо сколоченного стола. На столе, среди беспорядочной россыпи игральных карт, возвышались три бутылки темного стекла и пять дешевых винных бокалов.
– Вот он, Куница, а с ним – Саранчук и Златоглазка. Братья… а девица, по-моему, – Маттиола.
Черноперый только встряхнулся, распростер в стороны крылья, нахохлился, надеясь если не высохнуть, то хоть чуточку подсушиться.
– У Златоглазки с собой пулевое ружье. Видишь, вон там, в углу? И ножи у всех есть, даже у Маттиолы. Если сейчас Куницу багром заколоть, все выбегут, прикончат меня, и…
За вспышкой молнии, что вполне могла осветить его собранное, окаменевшее лицо и выдать юношу, если б кто-либо из сидевших внутри бросил взгляд в сторону окна, последовал раскат грома, начисто заглушивший последние слова.
– Конечно, я сам собирался покончить с собой, – с противоестественным спокойствием в голосе продолжил юноша, едва гром отгремел. – Вот отыщу, думал, тело Лилии, похороню ее как положено, и…
– Сквер-рно! Сквер-рно!
Улыбка, поначалу едва тронувшая губы юноши, сделалась широкой, искренней.
– Да-да, уж это точно. Зачем убивать не того, кого следует? Однако нынче я и Куницу убью, и с собой, выходит, покончу… а ты, птичка, прячься куда-нибудь, пока Златоглазка стрельбу не открыл.
Стальной крюк разбил окно вдребезги, и едва Куница, вздрогнув от неожиданности, успел наполовину развернуться к окну, хищное острие вонзилось ему в шею чуть ниже затылка.
Нет, багор не разрубил позвоночник и даже не зацепил яремной жилы, и кровь не хлынула из раны ужасной тугой струей, как случается, когда одна из помянутых жил (в действительности именуемых артериями) повреждена, однако прошил насквозь толщу мускулов, и пищевод, и глотку и, напоследок сокрушив гортань, вышел наружу под подбородком.
Сдернутого с кресла Куницу неудержимо поволокло к окну. Казалось, его ладони упираются в стену целую вечность, хотя в действительности прошло полсекунды, не больше.
– Кр-рюк… Хор-роший! – воскликнул черноперый, закивав головой.
Первыми снаружи появились голова и обильно кровоточащая шея Куницы. За ними последовали плечи – обмякшие, с виду куда податливее, чем до удара крюком. Стиснутый в правой руке нож создавал впечатление, будто Куница надеется (а может, он впрямь замышлял нечто в этом роде) прикончить, заколоть юношу, едва оказавшись за окном.
Однако сил ни на что подобное у Куницы уже не осталось. Юноша, встав потверже, насколько сие позволяла раскисшая земля под ногами, напрягся всем телом, приготовился встретить свинцовую пулю, пущенную из окна либо парадной двери, и дернул жердь, выволакивая умирающего Куницу за пределы нависшей над головой кровли, под хлещущий с неба дождь. Выдернутый навстречу оглушительным раскатам грома, умирающий, содрогаясь, корчась, распростерся в грязи, и серебристые струи ливня вмиг смыли алые ручейки крови из разинутого рта.