Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1193
Сделав паузу, я откашлялся и продолжал:
– Осмелюсь сказать, мы исключили его из молитв, посчитав не принадлежащим к семейству Паса. Зная, что его имени нет среди имен Семерых… семерых отпрысков Паса с Эхидной. И не подумав, что он вполне может доводиться Пасу отцом. И даже что у Паса вообще был отец.
– Пас – ваш бог, не наш, – напомнил мне первый Сосед.
– Совершенно верно. Но каким же богам поклонялись вы? Вот в чем вопрос…
– Который мы оставим без ответа. Ради твоего же блага.
– Не понимаю, чем мне способно повредить знание, кого вы почитали богами… ну разве что вам хочется, чтоб я разобрался в сем сам.
Соседи поднялись с явным намерением оставить нас.
– Мой сын, Жила, нашел в лесу алтарь, алтарь неведомого бога. Несколько позже мне пришло в голову, что матушка Взморник наверняка была вашей богиней моря…
Соседи попятились от костра.
– Прощай, друг!
– Известно ли вам о Взморник и ее матушке? Я ведь рассказывал кому-то из вас…
Прежде чем я успел произнести последнее слово, гости скрылись из виду во мраке.
– Некогда, в прошлом, была, – донеслось из темноты.
– Бог… сыр-рость? Бог… сыр-рость? – жалобно крикнул вслед уходящим Орев.
Кого он имел в виду? Матушку? А может, Сциллу, преследующую меня во снах? Расспрашивал я его, расспрашивал, но он наотрез отказывается отвечать, либо противоречит самому себе. Возможно, речь шла об обеих разом?
С тех пор как я в последний раз брался за перо, миновала без малого неделя, и почти все это время с неба валил снег, перемежавшийся дождем. Отыскав пещеру в крутом склоне утеса, мы со Шкурой надолго застряли там, скрашивая вынужденное безделье разговорами либо игрой в шашки, изготовленные из мелких камешков. Я бы и написал хоть что-нибудь, да бумаги в запасе остался всего один лист, вот этот.
Нынче утром снегопад наконец прекратился, в небе вновь засияло солнце, и мы, подстегиваемые необходимостью прикупить зерна для изголодавшихся, отощавших коней, продолжили путь. День выдался ясным, солнечным, однако изрядно холодным. Каждую веточку, каждый прутик покрывала (и до сих пор покрывает) твердая блестящая корочка льда.
В разгаре утра мы нагнали девушку, закутанную в меха, ехавшую в дамском седле верхом на резвом, игривом белом муле. Лицо ее почти целиком закрывал белый меховой капюшон, однако мне – и Шкуре, думаю, тоже – она показалась просто-таки царицей. Обрадовавшаяся встрече, путница попросила о позволении ехать с нами, сказав, что дорога впереди кишит разбойниками. Естественно, ответить на подобную просьбу отказом мы не могли.
Перед самым закатом мы подъехали к этому постоялому двору, и его хозяин, не поленившись выбежать на дорогу, сообщил, что другого ночлега ближе, чем в десяти лигах отсюда, нам не найти, а у него готов ужин.
– Я б на твоем, сударыня, месте здесь и заночевал. Ясное дело, ты думаешь, мне твои деньги нужны – ну да, как без этого, однако советую честно. Съестного у нас полно, и комнаты для тебя и для твоих слуг имеются.
– Они мне не вовсе слуги, – расхохотавшись, ответила наша спутница, – и, если нужно, вольны распоряжаться всем, что только при мне есть!
По смеху я ее и узнал, и после, знакомя с женой хозяина, назвал своей дочерью, Джали.
Ночная клушица
«Шелк… уйти», – напомнил себе черноперый крылатый красавец с багряным, точно кровь, клювом.
Ладно. Пускай. Ушел, а стало быть, нечего о нем и думать.
Да нет, это же он сам… сам ушел.
Хотя – какая, собственно, разница?
Отблески воды внизу напомнили о жажде. Оглядев воду и ее границы и не заметив никаких опасностей, черноперый камнем рухнул с угрожающей высоты, уселся на ветку, нависшую над водой, огляделся вокруг. Каркнул. Оно ведь как? Порой каркнешь, а голодная тварь не выдержит, шевельнется…
Нет, никого. Никто не шевелится.
А внизу – вода. Прохладная, тихая, темная. Прохладная. Зовет. Манит.
Спорхнув вниз, на торчащую из воды верхушку до половины притопленного бревна, он вдруг вспомнил, что вдобавок порядком проголодался. Склонился, вытянул шею, распростер в стороны черные крылья, удерживая равновесие. Глянцевитый клюв цвета запекшейся крови слегка изогнут… прекрасен, прекрасен на свой хищный, кровожадный манер, однако черноперый чересчур привык к собственному клюву, чтоб восхищаться им, как в былые времена. Рассудив так, он склонил голову набок, пригляделся к отражению, понимая (в отличие от большинства птиц), что видит себя самого – вот он на бревне, а вот он в воде, в точности как бревно отчасти на воздухе, отчасти же под водой.
– Птичка… хор-роший! – Так прозвучал вынесенный им вердикт. – Птичка… кр-расавец!
Собственные слова. Собственные. Не из тех, что порой самовольно срываются с языка: заговоришь – глядь, а слова не твои!
– Птичка… хор-роший, – повторил он. – Птичка – видеть.
Говорить, словно люди, – немалое достижение, талант, в недавнем прошлом обеспечивавший ему и пропитание, и всеобщее восхищение, и сим талантом он мог гордиться со всеми на то основаниями.
– Говор-рить – хор-рошо! – несколько громче прежнего объявил черноперый и, склонившись к воде, сделал глоток, однако…
Однако там, под водой, обнаружился кто-то еще. Лицо… мертвенно-бледное, безо всякого выражения, а главное, глаза – голубые, незрячие, весьма аппетитные на вид! Конечно же, в глаз он и клюнул, вот только преломление лучей света в воде сбило прицел. Вместо глаза острие клюва вонзилось в нежную плоть, отчего лицо вмиг погрузилось в глубину и вовсе исчезло из виду. Удивленно присвистнув, черноперый принялся, как и намеревался с самого начала, утолять жажду.
Тут под водой появилось, возникнув из глубины, еще одно, третье лицо – искаженное злобой лицо юной девушки в обрамлении покачивающихся, змеящихся, точно щупальца, прядей темных волос. Еще у этой, новой девушки оказалось великое множество рук – одни о двух локтях, другие о трех, а кое-каким, гибким, что твои змеи, не требовалось локтей, да и ладоней, вовсе. Приближаясь к поверхности, девушка силилась что-то сказать, злобно кривила рот, скалилась, шевелила губами, но все ее старания пропадали впустую.
– Сквер-рная птица!
Вот этого он говорить совершенно не собирался и посему здорово разозлился на себя самого за сказанные слова.
– Сквер-рная! Др-рянь! Жр-рать – нет!
Всего этого он тоже говорить совсем не хотел.
– Жр-рать – др-рянь!
В этот миг он как раз запрокидывал голову, собираясь сделать еще глоток воды, и только чудом не захлебнулся.
– Др-рянь тр-реп! – пробулькал он. – Др-рянь бог! Тр-реп – нет!
– Кто здесь?
К озерцу, меланхолически огибая пахучие кусты ладанного лозняка, приближался гибкий, стройный юноша. На плече юноша нес орудие для выволакивания из воды крупных рыбин – длинную жердь, увенчанную острым железным крюком с шипом на конце.
– Есть здесь кто? Кто-нибудь, кроме Лилии?
– Р-рыбьи головы? – осведомился черноперый, вспомнив о хозяине.
Юноша заозирался вокруг.
– Кто это? Кто надо мной потешается?
– Птичка… Хор-роший! – воспрянув духом (вдруг да покормят?) ответил он.
– А-а, вижу. Вижу.
Казалось, юноша вот-вот улыбнется.
– Ты что за птица? Уж не ворона ли?
– Птичка… Хор-роший! – повторил черноперый и перепорхнул с облюбованного бревна на тонкую ветку невдалеке от юноши.
– Однако ворон с таким красным хохолком мне еще не встречалось, – заметил юноша. – И говорящих ворон тоже. Наверное, ты из какой-то новой, здешней породы ворон…
С этим юноша, будто не слыша раскатов грома вдали, принялся шарить крюком в темной воде.
– Р-рыбьи головы?
– Ага, – звучно сглотнув, подтвердил юноша. – Можно, пожалуй, сказать и так: я ведь стараюсь выловить голову Лилии… не говоря уж обо всем остальном. Вот только зацепить все же хотелось бы платье. Крюк, понимаешь ли, очень уж остр… не рассечь бы лица невзначай.