Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1188
– Инканто, сам называющий себя Бивнем, тут совсем ни при чем. Не его это дело. А тебя из обычной человеческой порядочности предупреждаю: вода там… заразы в ней – хоть отбавляй. Для стирки и огород поливать еще годится, а вот для питья приходится кипятить, так что гляди: чем меньше нахлебаешься, тем лучше.
С этим мы двинулись дальше, и я спросил, куда малики нас ведет.
– К дому Жилы. Тебе ведь туда нужно, так?
– Да, разумеется.
– Вот и ладно. Туда мы и идем. Подождете его там. До сумерек он должен вернуться, но в случае чего его жена, может, и пустит вас на ночлег, только ведите себя пристойно. Ты с ней знаком?
– Немного знаком, но меня она вряд ли вспомнит.
– Мечница она добрая. Увидишь ее, наверняка скажешь: не может быть, толста чересчур, однако прекрасно рубиться ей это нисколько не мешает. Мы слышали, когда-то ты тоже прекрасно владел клинком, но, наверное, теперь у тебя ноги уже не те?
– Да, – признался я, – владеть мечом я, было дело, учился, но особых высот не достиг. Уверен, Жила изрядно преувеличивает мои успехи.
– Ошибаешься: он о тебе не рассказывает вообще.
Остановившись перед бревенчатой хижиной несколько больше соседних, малики извлекла из ножен на поясе кинжал и постучала им в дверь.
Дверь отворила улыбчивая молодая женщина, заметно растолстевшая с тех пор, как мне довелось свести с ней знакомство. Из-за спины ее выглядывали наружу двое мальчишек, совсем еще малышей.
– Бала, нам нужно войти. Разговор к тебе есть, – сообщила малики. – Найдется минутка-другая?
Изнутри повеяло легкой вонью, отнесенной мною на счет малышей.
– Да-да, конечно! Входи! У нас и фрукты найдутся. Вина выпьешь?
Малики отрицательно покачала головой.
– А ты, сударь?
Я, поблагодарив, ответил, что с удовольствием выпью бокальчик. Шкура с Джали кивнули.
– Птичка… пить? – каркнул Орев, вприскочку последовав за нами.
– И нельзя ли также воды для моей птицы? Если у тебя найдется такая, которую можно пить.
Хозяйка, с любопытством оглядев Орева, грузно опустилась на колени и совершенно по-птичьи склонила голову вбок.
– Здоровенный какой! Обещаешь Шаука с Карном не клевать?
– Клевать… фр-рукты!
Бала, зарумянившись ярче прежнего, подняла взгляд на меня.
– Он виноград любит?
– Виногррад? Любишь!
– Вот и ладно: виноград там, в миске. Он же твой, сударь, да? Ручной? Угостишь его сам? Присаживайся, будь добр. И вы садитесь, садитесь, пожалуйста.
С этим она поспешила к дверям, а Орев взлетел на спинку просторного кресла из гладкого полированного дерева, подальше от неуемных хватких ручонок Шаука с Карном.
Малики уселась в кресло поменьше, оставив для нас пару прочных, широких скамей.
– Двое мальчишек. Естественно, им хочется дочку, но Бала на судьбу не жалуется.
Я, осмотрев малышей, вспомнил Шкуру с Копытом в первые годы жизни.
– Не близнецы…
– Нет. Шауку три, а Карну, должно быть, два, если я верно помню, когда Бала разрешилась от бремени, – подтвердила малики и направила указательный палец на Джали: – Ты. Как тебя звать? Я до сих пор не знаю твоего имени, а мне ведь придется представить тебя хозяйке.
– Мое имя здесь, у вас, не в чести, – ответила Джали и перевела взгляд на меня: – Можно, я другое ей назову?
– Разумеется, Иудино Дерево.
– Меня зовут Иудино Дерево, малики.
– Понятно. А как звали до этого?
– Джали.
Малики повернулась ко мне:
– У вас женские имена – названия цветов, взятые из Общего Языка. У нас здесь для имен и еще кое-чего в ходу Высшая Речь. К примеру, «малики» – вовсе не имя. А ты, наверное, думал иначе?
– Поначалу – да, – кивнув, подтвердил я.
– Я – малики, то есть судья в нашей деревне. Твой сын, Жила, если он тебе вправду сын, – реис. Генерал, только настоящей орды у нас нет. Командует отрядом воинов.
– Да, боец он великолепный. Жаль, что его нет дома.
– Мне тоже. Будь он здесь, я бы свалила все это дело на него и горя не знала, но он на охоту ушел.
Услышав ее последние слова, Бала, вошедшая к нам с бокалами и карафом вина на подносе, с легким удивлением подняла брови.
– Да, охоту Жила обожал с малолетства и охотником стал отменным, – откликнулся я. – На Ящерице, как подрос, исправно снабжал всех нас мясом.
Бала водрузила поднос на стол и откинула со вспотевшего лба прядь светлых волос.
– Так ты знал его еще там? Про Ящерицу он рассказывает порой… чаще всего мать вспоминает.
– Инканто – его отец, – сообщила ей Джали.
Бала в изумлении вытаращила глаза.
– Вернее сказать, призрак его отца, – уточнил я. – Все мы, все трое – в некотором роде призраки либо видения. Все четверо, считая Орева.
Малики щелкнула пальцами.
– Так и есть! Орев! А я-то вспоминаю-вспоминаю, чуть не свихнулась. Ну как, кальд, все еще не узнаешь меня? Ты вроде бы тоже припомнить что-то старался.
– У меня нет права на сей титул, – покачав головой, возразил я.
– Нет? Ничего, все равно так и буду тебя именовать: того, другого не помню, – отрезала малики, и уголки ее губ едва заметно, на толщину волоса, приподнялись кверху. – Ну, кто я?
Я вновь покачал головой.
– Знаю, состарилась здорово. Ты тоже. Как-никак, почти четверть века прошло…
– Долгое вр-ремя! – пояснил (насколько я мог судить, для Балы) Орев.
Малики также повернулась к хозяйке дома:
– По-моему, отец Жилы погиб где-то здесь?
– Должно быть, да. Мы думаем, да.
Шкура звучно откашлялся.
– Можно мне слово сказать? Я – брат Жилы. Честное слово, брат.
– Ну если уж птице кальда не возбраняется говорить, то тебе-то – тем более, – отвечала малики.
– Выходит, тебе я довожусь деверем, – продолжил Шкура, поднявшись и протянув Бале руку, – ты мне – невесткой, а они – племянниками. Надо же, дядюшкой стал! – со смехом добавил он.
Бала, пожав его руку, расплылась в сердечной улыбке.
– На самом деле нас здесь нет. На самом деле мы все на Синем, только нам с отцом захотелось взглянуть, как Жила тут поживает, вот мы и пришли. И Джали с нами отправилась: ей здесь нравится больше. И Орев.
– Сдается мне, Бивень, или Инканто, или Шелк, или как его по-настоящему звать, доводится твоему мужу отцом в глазах богини, – объяснила Бале малика. – Отцом в глазах Майнфрейма… или еще как-нибудь этак. О, вспомнила я его второе звание. «Патера», верно? – уточнила она, вопросительно взглянув на меня.
– У меня и на это звание никаких прав нет, но – да, память тебя не подводит.
– Это на их Высшей Речи, почти ими позабытой, означает «отец». Патера… вроде как «папенька».
Стоило Бале усесться, ее младший сынишка тут же полез к ней на колени, и она, подхватив и подняв его, с задумчивым видом вздохнула.
– Жалко, Жилы нет дома…
– Мне тоже жаль, только вряд ли он нам помог бы хоть чем-нибудь, – отвечала малики.
– И еще вонь эта… вы уж меня извините. Жила не хочет, чтоб я туда спускалась чистоту наводить, но я спущусь и уберу, если он сам не возьмется за дело сразу же, как только вернется. Даже сейчас убрала бы – ты только покарауль.
Малики отрицательно покачала головой.
– Будь у меня время – не отказалась бы, но все же мужскую работу должны исполнять мужчины.
– Хочешь, я уберу, а ты, если надо, покараулишь, – предложил Шкура. – А о чем вообще речь? Что там у вас?
На неизменно суровом лице малики отразилась лютая ярость.
– Пленные. Пленные, взятые в последнем крупном бою. В подвале сидят, в цепях. Сколько там, Бала? Шестеро?
– Пятеро, – ответила Бала, покачав головой.
– Кто умер? Женщина?
– Нет, один из мужчин. Вот сюда получил пулю, – пояснила нам Бала, приложив ладонь к изрядному животу. – Под конец Жила его вывел наверх. Ослаб он так, что ничего б уже не смог сделать, но я все равно старалась к нему мальчишек близко не подпускать.
– Так ему и надо: он наш дом сжечь хотел! – объявил Шаук и энергично закивал, подтверждая собственную правоту.