Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1168

Как мне и думалось, найденный Оревом алтарь стоял на вершине холма. Подъем к его плоской верхушке оказался нелегок: вверх, вверх, по самому пологому, однако почти отвесному склону, пока я, несмотря на мороз, взмокший от пота, не сумел подтянуться, вскарабкаться на карниз, встать во весь рост и в удивлении оглядеть гладкую – куда ровнее пола твоей кухни – каменную площадку.

Я ожидал, что алтарь окажется попросту плоским камнем вроде того, которым я накрыл могилу покойной Фавы, шероховатой закопченной плитой сланца, водруженной на три либо четыре валуна. Вместо этого на вершине холма обнаружился правильный, изрядной величины прямоугольник из некоего белого мелкозернистого, почти как стекло, минерала, уложенный поверх двенадцати изящных опор из металла, который я далее, пока нам не выдастся случай поговорить с глазу на глаз, буду именовать бронзой. Некогда вокруг него танцевали Соседи – это я понял сразу, едва увидев его посреди столь заботливо вырубленной в сплошной скале, а затем гладко отшлифованной округлой площадки. Да, здесь они танцевали, а боги их, стоя на звездах, любовались их танцами, улыбались, склонялись в знак искренней дружбы за угощениями со стола, вполне достойного богов.

Жила, отыскав алтарь Прежнего народа в лесу, старался исподволь, не рискуя нарваться на унизительный отказ, склонить меня к его посещению. Какие чудеса я упустил, не слишком учтиво отвергнув неявное приглашение? Теперь о сем остается только гадать. Был ли алтарь тот таким же, как нынешний, к которому указал мне путь Орев? Если нет, чем отличался от этого и почему? Поклонялся ли Жила богам у алтаря в лесной чаще? Если да, пережил ли то же самое, что испытал я сегодня, или нечто подобное? Ходила ли к алтарю ты, Крапива? Как мне хотелось бы поговорить обо всем этом с тобой!

Сам Жила (если, конечно, в отличие от отца, до сих пор жив) все еще на Зеленом. На Зеленом, а значит, до него не добраться, что, несомненно, подтвердит хоть тот же Гальярдо, друг Сфидо. Однако если мой опыт удастся, я с остальными наведаюсь в джунгли Зеленого завтра же ночью. И если сумею отыскать Жилу, непременно расспрошу его о найденном алтаре, дабы мы со Шкурой, в случае успешного возвращения на Ящерицу, смогли отыскать его сами: буде он окажется не менее замечательным, чем алтарь, указанный мне Оревом, его вполне стоит навестить не единожды.

С самого детства мне думалось, что молитвы у алтарей без жертвоприношения, если у тебя есть возможность свершить таковое, оскорбляют бессмертных богов. Окажись при мне тот длинный прямой кинжал с одним лезвием, который я обычно носил, будучи раджаном Гаона, пожалуй, я всерьез поразмыслил бы о принесении в жертву Орева… Конечно, мне вряд ли хватило бы духу зарезать его, но я невольно гадаю, что бы из этого вышло. Ну а конь, вне всяких сомнений, стал бы жертвой, достойной Великого Мантейона, однако пожертвовать им я не мог, не говоря уж о том, что ножа у меня (как я уже говорил) не имелось, как и возможности поднять коня на вершину холма.

Ничего, завтра я подыщу ему, бедолаге, конюшню или амбар. Амбар и сенца, а может, даже овса или кукурузы, хотя на подобную роскошь надежды невелики.

Отвергнув обе возможные жертвы, я решил хотя бы помолиться, будто перед святилищем. Преклонил колени на ровном, гладко отесанном камне у алтаря, укутал голову шейным платком и пробормотал пару-тройку молитв, которых еще не забыл.

В прошлом, если с молитвой не ладилось, мне становилось неловко: казалось, я уподобляюсь тому мальчишке из сказки, молившемуся, чтоб Иеракс унес в небо другого мальчишку, постарше, живущего по соседству, и сбросил его с высоты на голову какому-нибудь злодею. Сегодня дело обернулось иначе: молитвы мои оказались недостойными даже беззлобной насмешки Комуса. Учась в схоле, я однажды спросил, отчего духи, низвергнутые со Златой Стези, не могут спастись, прибегнув к молитве, и мне ответили, что молиться они неспособны – что, хотя мы, живущие, можем молиться о них, самим им по силам лишь изрекать слова молитв, и слова те, исходя из их уст, не влекут за собой ни малейших внутренних перемен. То же самое вышло и со мной. Стоя на коленях подле хладного алтаря, чувствуя его голод, я уподобился бесплодной женщине, жаждущей, но неспособной зачать, возляг она хоть с шестью дюжинами мужчин.

В конце концов я поднялся, задрал голову, устремил взгляд в хмурое зимнее небо.

– Со мной нет ножа для жертвоприношения, – заговорил я вслух, будто человек с человеком, – а если б и был, если б мой старый нож и остался при мне, как мог бы я отдать тебе Орева, приведшего меня сюда? Ты и без этого вскоре заберешь нас обоих. Вдобавок ты ведь не осудил – смею надеяться, не осудил – той жертвы, принесенной мной по просьбе Оливин!

С этими словами я развязал кожаный кошель, подаренный Волантой, когда мы выступали из Бланко, отыскал на дне кусок сольдовской лепешки, прихваченный с собою в дорогу, и, осененный мыслью поделиться с высшими силами простой пищей, которой мы делились с пленными в полдень, сполз вниз за бутылкой с остатками вина, лежавшей в седельной сумке. Следовало полагать, что второй подъем окажется куда тяжелее первого, но нет, опасения не оправдались. Конечно, я порядком устал, лодыжка болезненно ныла, а пальцы, замерзшие еще в пути, совсем онемели от холода, зато… зато пустота, переполнявшая сердце во время молитв, исчезла бесследно, как не бывало. Сердце мое исполнилось радости, и, мало этого, если бы кто-то из прежних наставников, появившись рядом, потребовал ответа, чему я рад, я лишь расхохотался бы над ним, нуждающимся в причинах да объяснениях для столь простых, очевидных материй. Я жив и даже не обделен попечением Иносущего, пусть даже ему прекрасно известно, что я за существо!

– Вот все, что у меня есть, – сказал я ему, подняв хлеб и бутылку над головой, показывая то и другое низким серым тучам. – Кланяюсь тебе сими скромными яствами и всем сердцем надеюсь, что ты не побрезгуешь разделить их со мной и моей живностью.

Разломив хлеб надвое, я положил половину лепешки на алтарь, полил вином и велел Ореву не трогать ее. Затем, слегка смочив вином еще кусочек, угостил им Орева, еще один кусочек сжевал сам, как следует приложился к бутылке, закупорил горлышко пробкой и убрал остатки хлеба в кошель.

Тут-то он и сошел ко мне, встал за моею спиной на вершине холма.

Вот незадача: готовился к описанию этой встречи с тех самых пор, как начал писать, а сейчас, когда время пришло, бессловеснее собственного коня!

Я знал: он здесь, стоит лишь обернуться, и я его увижу.

Знал я и о том, что оборачиваться нельзя, не позволено, что сей акт ослушания, хоть и будет прощен, не останется без последствий.

Прервал работу, чтоб поразмыслить, прогуливаясь вокруг лагеря. Орев в отлучке – умчался на поиски пропитания.

– Птичка – охотиться, – сообщил он, а я тут же вспомнил о Крайте, всякий раз улетавшем с лодки, после того как мы со Взморник уляжемся спать.

Оба дюко спят. Спит рядовой Куойо, и генерал Морелло, и кучер Инклито, и остальные штурмовики. Один только полковник Терцо, не успевший уснуть, со страхом взглянул на меня и поспешил притвориться спящим.

Однако все это неважно.

По-моему, рассказать тебе следует вот о чем, хотя рассказ и выйдет изрядно неточным. Явление Иносущего открыло мне иной, еще один круговорот. Не отдаленный, подобно Зеленому или Круговороту Длинного Солнца, где мы с тобой родились и выросли, но круговорот, существующий в той же мере, что и этот, здесь и сейчас, незримо окружающий нас в любую минуту. Многие скажут: его, дескать, не существует, но сие почти полностью противоположно истине. Истина в том, что сущее здесь, в этом круговороте, не существует по меркам того.

Представь себе картину. Помнишь чудесные полотна во Дворце Кальда? Помнишь, как мы с тобой шли анфиладами безлюдных комнат, сдергивая со всего вокруг запыленные покрывала, в изумлении таращась на богатую обстановку – особенно на картины? Помнишь, наверняка помнишь!