Попаданка в деле, или тайна исчезнувшей графини, стр. 8

— Помолчи, шерстяное недоразумение, — прошипела я, начиная сражение с проклятым корсетом, который, казалось, был разработан специально для пыток. — Моя натура жаждет крепкого кофе и горячей ванны. А вот детективная часть... она уже вовсю работает над полученной информацией.

Мои мысли метались, как осенние листья на ветру. Те обрывки видений на месте преступления, эти светящиеся нити магии, неуловимый аромат сандала и мирры... и, конечно же, эти проклятые символы. Я видела их на земле, выжженные каким-то сверхъестественным способом. Они были словно подпись убийцы, его кровавый автограф.

И тут меня осенило. Я вспомнила, где видела нечто подобное. В записях истинной графини Уилморт — тех самых хаотичных, испуганных набросках в её дневниках. Это было как удар грома среди ясного неба. Значит, она тоже что-то знала. А возможно, знала слишком много.

— Хозяйка, — голос Бастиона, неожиданно серьезный, прозвучал в моей голове. — Твои мысли источают опасность. Я это чувствую. И от воспоминаний о тех символах... от них веет безумием и чем-то древним, что лучше не тревожить.

Безумие. Это слово заставило меня вспомнить о слухах, которые ползали по Октавианбургу, как тараканы в темных углах. Слухи о помешанном художнике Эдварде Блэквуде, известном своими мрачными полотнами и затворничеством. Художнике, чьи картины, по словам очевидцев, были настолько реалистичны и ужасны, что могли вызвать кошмары даже у самых стойких людей.

Интуиция (или мое новообретенное ведьминское чутьё) подсказывала, что это может быть ложный след. Но проверить определенно стоило. Ведь иногда даже в самых сумасшедших головах можно найти зерно истины.

После бессонной ночи, проведенной за изучением старинных карт Октавианбурга и дневников графини, я решила отправиться к художнику. Мисс Пруденс едва не лишилась чувств, когда узнала о моих планах.

— Ваше Сиятельство! К этому... к этому чудаку?! — её голос задрожал от ужаса. — Он же совершенно невменяем! Говорят, он рисует людей в самых... в самых неподобающих состояниях! И его мастерская... там водятся крысы!

— Мисс Пруденс, — терпеливо объяснила я, — моя любознательность не знает сословных границ. А если он действительно изображает людей в «неподобающих состояниях», возможно, он стал свидетелем чего-то важного для расследования.

Выбрав самое скромное платье в гардеробе графини (которое все равно выглядело слишком дорого для трущоб), я отправилась в путь. Бастион, естественно, устроился у меня на плече, превратившись в мой личный магический детектор.

Мастерская располагалась в заброшенном переулке, где даже солнечный свет казался тусклым и безжизненным. Запах краски, плесени и чего-то кислого ударил в нос, едва я приблизилась к полуоткрытой двери. Дом выглядел так, словно сама смерть решила открыть здесь художественную галерею.

— Здесь воняет страхом, хозяйка, — пробурчал Бастион, инстинктивно сжавшись в комок. — Много страха. И безумием. И дохлыми мышами. Определенно твое любимое место для утренней прогулки.

Войдя внутрь, я оказалась в настоящем логове безумия. Повсюду валялись кисти, тюбики с засохшей краской, грязные тряпки. А стены... о, стены были увешаны картинами, от которых волосы вставали дыбом. Изображения насилия, отчаяния, смерти — настолько натуралистичные, что хотелось бежать прочь, не оглядываясь.

Среди этих ужасающих полотен я заметила несколько, которые заставили меня замереть. На них были изображены те самые символы с места преступления. Здесь они выглядели более хаотично, словно наброски, сделанные дрожащей рукой в приступе лихорадки.

Из глубины мастерской раздался шорох, и из-за мольберта показался человек. Эдвард Блейк собственной персоной. Растрепанные седеющие волосы, глаза, полные болезненной лихорадки, руки в засохшей краске. Он выглядел скорее как перепуганное животное, чем как хладнокровный убийца.

— Вы... кто вы? Что вам здесь нужно? — прохрипел он, инстинктивно отступая к стене.

— Я графиня Диана Уилморт, — представилась я, стараясь говорить мягко, как учила меня мисс Марпл в романах Агаты Кристи. — Простите за вторжение, мистер Блейк. Я пришла полюбоваться вашими... необычными произведениями.

Я подошла к одной из картин, изображавшей особенно жуткий символ, и склонила голову набок, словно восхищенная меценатка.

— Какая интересная техника, — заметила я с невинным видом. — Эти символы... они выглядят так реалистично. Почти как будто вы видели их воочию. Не поделитесь секретом вдохновения?

Блэквуд вздрогнул, его взгляд заметался по комнате.

— Символы? Я... я просто рисую то, что приходит в голову, миледи. Это всего лишь плод воображения.

— Ах, воображение, — мягко улыбнулась я, переходя к следующей картине. — Но ведь даже самое богатое воображение нуждается в источнике, не так ли? Я заметила, что некоторые детали повторяются в ваших работах. Эти странные знаки, например. И эта специфическая манера... изображения смерти.

Художник побледнел еще больше.

— Я... я иногда вижу сны, — признался он дрожащим голосом. — Очень яркие сны. В них люди... люди делают ужасные вещи. И эти символы... они там тоже есть.

— Какие интересные сны, — заметила я, усаживаясь на единственный чистый стул в мастерской. — А не снились ли вам конкретные люди? Возможно, кто-то, кого вы видели наяву?

Блэквуд начал нервно теребить кисть в руках.

— Есть... есть один человек, — прошептал он. — Я видел его в районе доков. Несколько раз. Всегда ночью. Он... он не похож на местных. Слишком хорошо одет. И от него исходит что-то... холодное.

— Не могли бы вы описать его более подробно? — попросила я, стараясь не выказать волнения.

— Высокий, худощавый. Темные волосы, очень бледная кожа. Носит дорогой плащ. И перчатки — всегда в перчатках, даже в теплую погоду. А глаза... — художник содрогнулся. — Глаза как у мертвеца. Холодные, пустые.

— А когда вы видели его в последний раз?

— Три ночи назад. Он шел в сторону старого склада у причала номер семь. Я... я следил за ним издалека. Хотел понять, что он там делает. Но потом испугался и убежал.

Бастион в моей голове недовольно фыркнул: — Он говорит правду, хозяйка. Весь дрожит от страха, но не врет. Этот человек видел что-то важное. И от него не пахнет кровью — только краской и ужасом.

— Мистер Блейк, — продолжила я мягким тоном, — а не заметили ли вы что-нибудь еще необычное в те дни? Может быть, странные звуки, необычные запахи?

Художник задумался, нервно покусывая губу.

— Был запах, — сказал он наконец. — Очень специфический. Сандал и что-то металлическое. И еще... горящее мясо. Мне стало плохо от этого аромата.

Именно те запахи, которые я почувствовала на месте преступления! Этот человек действительно был свидетелем, а не убийцей.

— И еще, — добавил он, понизив голос до шепота, — я слышал пение. Или что-то похожее на пение. На незнакомом языке. Очень жуткое. От него мурашки бегали по коже.

— Вы очень наблюдательны, мистер Блейк, — похвалила я. — А скажите, вы рассказывали об этом полиции?

Он горько рассмеялся.

— Кто поверит сумасшедшему художнику? Они сразу решат, что я все выдумал. Или что это галлюцинации от красок.

— Но вы ведь не выдумали, правда?

— Нет, — тихо ответил он. — Я бы хотел, чтобы это был сон. Но я знаю разницу между сном и реальностью. К сожалению.

Я поднялась со стула, обдумывая услышанное.

— Мистер Блейк, у меня к вам просьба. Если вы снова увидите этого человека, не следите за ним. Он может быть крайне опасен. Лучше сразу сообщите полиции или... мне лично.

— Вам? — удивился художник. — Но зачем графине...

— Скажем, у меня есть личный интерес к этому делу, — уклончиво ответила я. — И я гарантирую, что к вашим словам отнесутся серьезно.

Покидая мастерскую, я чувствовала удовлетворение от проведенного допроса. Блейк был не убийцей, а ценным свидетелем. Но я понимала, что инспектор Стэнфорд вряд ли разберется в тонкостях и может арестовать художника как наиболее очевидного подозреваемого.