Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 38

Кабанов подскочил и уронил в люк гранату.

— Ложись!

Мы легли за корму. Внутри бухнуло глухо, коротко, и из люка пошёл жирный дым, следом кто-то там истошно закричал, и кричал секунд восемь.

Слева уже работал Гацоев. Справа рвануло у Лунаря — он не стал возиться с расчётом, а просто бросил связку в ящики зарядов, и правое орудие подпрыгнуло вместе с двумя номерами.

Артиллеристы — это артиллеристы. Они хороши на дистанции в километр, а в упор, с ножом и автоматом в кустах, они не привыкли. Часть из них побежала, и это было правильное решение, только они побежали не туда: они побежали от нас, то есть на восток, на насыпь, наверх — и наверху попали под огонь Бабенко, который стрелял по насыпи уже двенадцатую минуту и очень обрадовался, когда стрельба обрела цель.

Один расчёт всё же успел развернуть орудие. Развернуть на сорок шагов противотанковую трёхдюймовку — это работа секунд на двадцать, и они эти двадцать секунд почти отработали. Наводчик уже прилип к прицелу, когда я до него добежал.

Стрелять я не стал — за ним стояли зарядные ящики. Я ударил его прикладом в затылок, а второму, который бросился на меня с банником, дал в живот стволом и добил на земле. Через четыре минуты после первого выстрела на батарее стреляли только мы.

Второй танк успел завестись. Я услышал его раньше, чем увидел: сначала стартер, потом дизель схватился, и башня пошла в нашу сторону, медленно, с тем характерным подвыванием, от которого хочется лечь и вжаться.

Между нами было восемьдесят метров ровного поля.

— Связку! У кого связка⁈

— У меня! — заорал Шабанов и побежал.

Побежал он сразу, не дожидаясь, пока я скажу «отставить», и это было единственно верно, потому что через пятнадцать секунд танк развернулся бы окончательно и накрыл бы нас всех.

Восемьдесят метров. На тридцатом метре его увидели. Башня дёрнулась, пошла обратно, курсовой пулемёт нащупал его почти сразу, и очередь пошла по земле сзади, догоняя.

Шабанов упал, зацепившись ногой за станину орудия. У меня перехватило дыхание, но очередь прошла над борцом ровно там, где долю секунды назад была его спина.

Повезло.

Он проехал на животе метра три, вскочил и побежал дальше, и в этот момент я понял, что стою во весь рост посреди поля и ору:

— Огонь по смотровым! Все! По смотровым щелям, по башне, куда угодно!

Мы высадили в этот танк, наверное, дисков пять — не чтобы пробить, а мешая смотреть. Свинец по броне идёт с визгом, и внутри это слышно так, что хочется закрыться. Помогло. Пулемёт задрался и повёл выше.

Шабанов добежал, поднырнул под корму, сунул связку между катками и гусеницей, откатился в сторону, и рвануло. Гусеницу разорвало и намотало. Танк дёрнулся, крутанулся на одной, свернул с курса и встал боком.

Экипаж вылез через десять секунд с поднятыми руками, потому что сидеть в неподвижном танке, вокруг которого чужие смысла нет.

— Ты цел? — я схватил Шабанова за плечи и развернул к себе.

— Цел! — он был весь в грязи и совершенно счастливый. — Товарищ капитан, я споткнулся!

— Я видел.

— Об станину!

— Гриша.

— А?

— Ещё раз так побежишь — убью сам, — сказал я и обнял его.

Порт мы увидели в девять утра, сверху, с бульвара, и порт горел. Немцы работали методично, как всегда: жгли и взрывали по объектам. Внизу, у причалов, поднимались столбы дыма, и было слышно, как через равные промежутки времени ухает — это они валили портовые краны, по одному, зарядами в основание.

Между дымами были видны фигуры. Они ходили не суетясь.

— Товарищ капитан, — сказал Гацоев, глядя вниз. — Они там ещё часа три работать будут.

— Кто ж им даст? — ответил я.

Спуск к порту шёл лестницей и двумя дорогами. Обе дороги простреливались, а лестница — тем более. Обходить — сорок минут. Три крана за сорок минут.

— Лунарь. Отсюда вниз можно?

Он свесился через парапет и посмотрел.

— По склону можно. Метров тридцать, глина и кусты. Съедем. Обратно не поднимемся.

— Обратно нам и не надо.

Пошли двадцать два человека — всё, что у меня было под рукой. Мы съехали мы по этому склону за полторы минуты, кто на ногах, кто на заднице, и внизу оказались за пакгаузом, в стороне от того места, где нас могли ждать.

Дальше был бетон, штабеля, рельсы и открытое пространство до первого крана.

— Гацоев, левым краем, вдоль штабелей. Колька, правым. Я по центру. Работать быстро, огонь без команды, никого не считать.

Первую группу подрывников мы нашли у второго крана. Их было пятеро. Двое разматывали катушку, трое возились у опоры, и все пятеро стояли к нам спиной, потому что смотреть им полагалось на воду, а мы пришли с суши.

Мы вышли из-за штабеля рельсов с двадцати шагов, тремя стволами сразу. Я работал по левым, Кабанов по правым, Гацоев по тем, кто у опоры. Всё это заняло секунды три. Один, с катушкой, дёрнулся бежать и пробежал шага четыре, волоча за собой провод, я срезал его в спину, а катушка укатилась и стукнулась о рельс.

— Провод! Резать всё, что видите!

Мы шли по причалу и резали. Провода лежали везде — по бетону, поперёк рельсов, вдоль стены пакгауза, под ногами, — и это была работа для сапёра, а сапёра у меня не было. Мы резали ножами, штык-ножами и один раз топором, найденным тут же. Я прекрасно понимал, что так не делают, и делал.

От третьего крана по нам начали стрелять. Я упал за рельс — рельс лежал на шпалах, щель под ним была сантиметров десять, и в эту щель мне было видно всё.

Били из будки стрелочника: пулемёт и при нём человек пять.

— Все за штабель! Кабанов, тащи катушку, не бросай!

Гацоев отполз влево, за платформу. Кабанов пятился спиной, волоча катушку, и по бетону вокруг него вставали фонтанчики крошки.

— Пшеничный!

— Далеко, — отозвался снайпер откуда-то сзади, спокойно, как из соседней комнаты. — Двести восемьдесят. И ветер с моря.

— Сколько тебе?

— Минуту.

— Тридцать секунд.

Он выстрелил через двадцать две.

Пулемёт замолчал на четыре секунды и заработал снова — сменили номер, как и положено. Пшеничный выстрелил второй раз, и снова четыре секунды тишины, и снова работа.

— Их там много, — объяснил он.

— Тогда бей по коробкам.

Он понял с полуслова. Третий выстрел ушёл не в людей, а в раскрытый патронный ящик у стены будки. Оттуда брызнуло, внутри заорали, и стрельба прекратилась совсем.

Этих секунд Лунарю хватило, чтобы дойти до угла пакгауза. Он бросил гранату в окно с двенадцати шагов, аккуратно, как в форточку, в будке рвануло, из окна вылетело стекло, доски и всё остальное.

— Вперёд!

Я добежал до будки первым. Внутри было четверо, из них шевелился один. Он тянулся к пистолету, но я не дал. Пятый оказался снаружи, за будкой, живой и с фаустпатроном. Он высунулся, когда мы уже прошли мимо, и целился он в спину Гацоеву.

Я даже не успел испугаться. Я развернулся, выстрелил, он выстрелил тоже, и струя ушла в стену пакгауза в трёх метрах от нас. Полыхнуло, и меня толкнуло горячим воздухом.

Гацоев обернулся, посмотрел на пакгауз, потом на лежащего, потом на меня.

— Спасибо.

— Не считается, — улыбнулся я. — Он бы все равно мазал.

Я был в шестидесяти метрах от четвертого крана, когда рвануло его основание — четыре заряда по опорам, разом — и кран начал заваливаться в воду, медленно и неотвратимо, со скрежетом, который слышал весь город.

Я стоял и смотрел, как он падает. Секунд восемь. Потом ударил он в воду, поднял волну и лёг набок, а над водой остался торчать кусок фермы.

— Сволочи, — выдохнул рядом Кабанов. — Ломать-то не стро…

— Дальше, — перебил я. — Пятый и шестой ещё стоят.

Пятый достался нам легко — там сидели двое, и оба сдались, едва увидев, сколько нас, а под шестым заряды уже стояли, и от него как раз уходила группа: четверо, один с катушкой, и уходили они быстро, к зданию управления порта, где, надо думать, у них стояла машинка.

Между нами было метров двести причала.