Зверь в моем замке (СИ), стр. 3

Наконец она добралась до восточного крыла, где находились её покои. Дверь была приоткрыта — узкая полоска тёплого света падала на каменный пол. Сердце Лианны упало. Она надеялась, что служанка уже ушла.

Но служанка ждала.

Её звали Эльза — девушка лет семнадцати, дочь кузнеца из соседней деревни, которую Изольда взяла в замок прошлой весной. У Эльзы было круглое, простое лицо, усыпанное веснушками, рыжеватые волосы, заплетённые в тугую косу, и острый язык, который она не всегда умела сдерживать. Впрочем, Лианну она не обижала — скорее, относилась к ней с той снисходительной заботой, с какой старшая сестра относится к младшей. Но сегодня эта забота грозила обернуться неприятными расспросами.

Спальня Лианны была невелика, но уютна — особенно теперь, когда стараниями Изольды из неё вынесли почти всё, что напоминало о покойной леди Элинор. Осталась лишь кровать под балдахином из выцветшего синего бархата, старый дубовый сундук с книгами, резной стул у камина да маленький столик с зеркалом. В камине ещё теплился огонь, и его красноватые блики играли на каменных стенах, смягчая их суровость.

Эльза сидела на стуле и дремала, но, заслышав шаги, тут же вскинулась. Её глаза — живые, карие — оглядели Лианну с головы до ног, задержавшись на влажном подоле платья и на сбившихся волосах.

— Леди Лианна! — воскликнула она, вставая. — Где вы были так поздно? Я уже собиралась звать стражу!

Лианна поставила свечу на столик и спокойно, как ей казалось, начала развязывать ленты плаща. Пальцы ещё дрожали после подземелья, но она надеялась, что в полумраке служанка этого не заметит.

— Я гуляла, — ответила она ровным голосом. — В саду.

Эльза прищурилась и скрестила руки на груди.

— В саду? В такой час? Леди не гуляют в саду после полуночи. Там темно, холодно, и ветер с моря такой, что кости ломит.

— Я не замёрзла.

— Да я не о том, замёрзли вы или нет! — Эльза всплеснула руками. — А о том, что это неприлично! Если леди Изольда узнает, что вы бродите одна по ночам, она меня со свету сживёт. Скажет, что я за вами не смотрю. А мне, знаете ли, эта должность нужна — отец болен, мать одна не справляется...

Лианна повернулась к служанке и посмотрела ей прямо в глаза.

— Леди Изольда не узнает, — произнесла она тихо, но с той особой твёрдостью, которая иногда проступала в ней неожиданно, как стальной клинок из бархатных ножен. — Потому что ты ей не расскажешь. Правда?

Эльза запнулась. Она открыла было рот, чтобы возразить, но что-то во взгляде этой двенадцатилетней девочки заставило её промолчать. Что-то, чего не было у других детей её возраста, — то ли спокойная уверенность, то ли затаённая печаль.

— Ладно, — пробурчала она наконец, опуская глаза. — Не расскажу. Но вы должны быть осторожнее, леди Лианна. Замок — не место для ночных прогулок. Здесь и днём-то невесело, а ночью и подавно.

— Я знаю, — сказала Лианна, и на её губах мелькнула тень улыбки. — Спасибо, Эльза. Можешь идти.

Служанка ещё помялась, словно хотела добавить что-то ещё, но потом только кивнула, подхватила пустой поднос и выскользнула за дверь. В комнате стало тихо.

Лианна опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Сердце всё ещё колотилось — быстро, неровно, как пойманная птица. Она вспомнила белые волосы, спутанные и грязные, голубые глаза, горящие в темноте, худые пальцы, сжимающие колени.

В камине догорали угли. За окном шумело море. Лианна легла в постель и долго ещё смотрела в потолок, думая о мальчике, чьи волосы были цвета лунного света. Она не знала, кем он был. Но она знала, что теперь у неё есть тайна. И что эта тайна — только её.

Глава 2.

Свеча догорела до половины, когда Лианна наконец откинулась на подушки и закрыла глаза. Разговор с Эльзой оставил неприятный осадок — не из-за дерзости служанки, а из-за того, что теперь приходилось лгать даже тем, кто желал ей добра. Она не умела лгать. Это искусство давалось ей с трудом, как даётся чтение на чужом языке: слова вроде понятны, но губы запинаются, а глаза невольно отводятся в сторону. К счастью, Эльза была не из тех, кто станет допытываться.

За окном шумело море. Этот звук Лианна знала с колыбели — мерный, тяжёлый, как дыхание спящего великана. Волны бились о скалы внизу, и в их ритме было что-то гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив этому ритму убаюкать себя, и сама не заметила, как провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сперва была просто темнота — тёплая, обволакивающая, как старое одеяло. Но потом темнота расступилась, и Лианна оказалась в огромном зале, каких никогда не видела наяву.

Своды уходили ввысь на высоту пяти, а может, и десяти человеческих ростов, и там, где у обычного здания была бы крыша из камня или дерева, распахивалось бездонное ночное небо. Оно было не просто чёрным — оно казалось живым, бархатным, усеянным мириадами звёзд, которые мерцали не холодным, далёким светом, а тёплым, почти осязаемым сиянием. Некоторые звёзды были так близко, что, казалось, протяни руку — и сорвёшь одну, как спелую ягоду с ветки. Другие плыли медленно, величественно, словно небесные корабли в бескрайнем море вечности. А посреди этого звёздного хоровода висела луна — полная, огромная, налитая серебром до краёв, — и свет её лился в зал отвесно, как водопад расплавленного металла.

Колонны, подпиравшие своды, были не творением рук человеческих, а живыми деревьями. Их стволы — в три обхвата каждый — уходили в каменный пол могучими корнями, которые, словно вены на старческой руке, проступали сквозь плиты и тянулись дальше, вглубь, к самому сердцу земли. Кора на стволах не была мёртвой — она дышала, пульсировала, источала мягкое золотисто-зелёное свечение, похожее на свет сотен светлячков, заключённых в древесную плоть. Если присмотреться, можно было разглядеть, как под корой бегут тонкие ручейки света — словно древесный сок, только серебряный, — и каждый такой ручеёк пульсировал в такт биению сердца, которое Лианна не слышала, но чувствовала. Раз, другой, третий — зал дышал. Зал был живым.

Ветви колонн сплетались в вышине, образуя подобие купола, и с них свисали тонкие серебристые нити — не то мох, не то паутина, не то пряди самой луны, зацепившиеся за кроны. Они колыхались от невидимого ветра, и в их движении чудилась музыка — беззвучная, но ощутимая, как вибрация воздуха перед грозой. Иногда нити вспыхивали холодными голубыми искрами, и тогда по залу пробегал лёгкий трепет, словно от прикосновения чьей-то незримой руки. Лианна стояла босая, в одной лишь лёгкой сорочке, и каменный пол холодил ступни, но холод этот был не мёртвым, не пугающим — он был чистым, как родниковая вода, и от него по телу разливалась странная, звенящая бодрость.

В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Он не был заключён в очаг или жаровню — пламя танцевало прямо на каменной платформе, широкой и круглой, как алтарный стол. Камень, на котором оно плясало, был не простым: в его глубине мерцали прожилки лунного серебра, и они перекликались с огнём, словно вели безмолвный разговор. Само пламя было белым — не жёлтым, не оранжевым, а именно белым, как раскалённое добела железо, как свет далёкой звезды. Оно не давало дыма, не издавало треска, не пахло гарью. Оно просто струилось вверх, к звёздам, длинными, танцующими языками, которые извивались, сплетались, рассыпались снопами серебряных искр и снова собирались в единый столп. Временами в пламени проступали образы. Вот мелькнул волк, бегущий сквозь метель; вот — корона, сплетённая из дубовых ветвей; вот — две руки, сплетённые в рукопожатии. Лианна не могла понять, видения ли это или просто игра теней, но каждый образ отзывался в ней странным узнаванием, словно она смотрела на картинки из книги, которую читала очень давно и почти забыла.

Она прошла мимо колонны, провела рукой по живой коре и почувствовала, как дерево ответило ей — лёгкой дрожью, тёплой пульсацией, словно узнало её. В дальнем конце зала возвышался трон. Вернее, не трон в человеческом понимании — не кресло с высокой спинкой, не золотое седалище. Это было живое дерево, чьи корни сплелись в подножие, а ветви образовали спинку и подлокотники. Оно цвело — прямо сейчас, в разгар ночи, — и лепестки его цветов были серебряными, с голубоватой каймой по краям. Трон пустовал, но от него исходило такое ощущение присутствия, словно тот, кто восседает на нём, только что вышел — или вот-вот вернётся.