Зверь в моем замке (СИ), стр. 1
Зверь в моем замке
Глава 1.
Мир этот был стар, как сама память, и люди в нём не были единственными детьми Творца.
На востоке, за пиками Седого Хребта, последние драконы ещё помнили времена, когда их крылья заслоняли солнце, а дыхание плавило камень. В Светлых Лесах, чьи деревья шептались на языке, забытом смертными, эльфийские кланы ткали свою вечную музыку, неспешную и прекрасную, как течение звёзд. Под горами Каменного Предела гномы ковали сталь, что не знала ржавчины, и хранили в глубоких штольнях секреты рунной магии, древней, как само мироздание. А в северных пустынях и в чащобах, куда редко забредали людские охотники, жили те, кого боялись и ненавидели больше всего, — оборотни, или, как они сами себя называли Хранители Леса, дети луны и дикой земли.
Королевство людей Аркендейл, растянувшееся от Морей Тумана до эльфийских границ, пыталось удержать шаткий мир между людьми и нелюдями. Магия здесь не была сказкой для детей — она текла в крови древних родов, ютилась в рунных амулетах, продавалась на ярмарках из-под полы и каралась костром, если инквизиторы Церкви Единого Творца находили её следы. Но полностью выжечь волшебство не мог никто, как нельзя выжечь весну или запретить луне всходить над лесом.
Замок Воронье Гнездо не был красив. Он стоял на северной границе Аркендейла, на скалистом утёсе над Морем Туманов, — угрюмый, серый, сложенный из камня, что казался старше драконьих скелетов. Он не воспарял к небесам изящными шпилями, больше не сиял белизной стен в лучах закатного солнца. Вместо этого он сидел над обрывом, как нахохлившийся ворон, в чьих перьях запуталась вечная скорбь. Ветер, долетавший сюда с севера, пел в его бойницах песню, похожую на плач — протяжный, безутешный, вечный. Местные крестьяне говорили, что в этих стенах поселилась тоска. Почему он таким стал, об этом мой дорогой читатель я расскажу чуть позже.
Лианна родилась здесь двенадцать лет назад, в ночь, когда буря сорвала крышу с дозорной башни, а волны Моря Туманов разбили три рыбацких лодки о скалы. Старухи-повитухи, принимавшие роды у леди Элинор, потом долго шептались, что дитя, пришедшее в мир сквозь рёв стихии, отмечено особой судьбой. Благословением ли, проклятием — поди разбери. Сейчас, в день своего двенадцатилетия, Лианна чувствовала себя скорее проклятой.
Внизу, в главном зале, гремел пир. Он ворочался под сводами, как сытое, пьяное чудовище, — рыгающее, хохочущее, звенящее оловянными кружками и кубками. Граф Корвейский, её отец, восседал во главе длинного дубового стола, и его тяжёлая рука то и дело вздымала кубок, расплёскивая тёмное, как кровь, вино. Он отмечал не столько двенадцатую годовщину рождения дочери — о ней за весь вечер не вспомнили ни разу, — сколько очередной кровавый набег на северные пустыни вдоль границ замка.
Третий день рыцари хвастались подвигами, и каждый их рассказ, точно ядовитое семя, падал в душу Лианны, прорастая там страхом и отвращением. Она стояла на верхней галерее, скрытая тенью колонны, и слушала. Не потому что хотела, а потому что не могла не слышать — голоса были громкими, хмельными, безжалостными.
— …а тот, здоровенный, сиганул через частокол, думал уйти! — басил сэр Годрик, огромный рыцарь с багровым шрамом через всю левую щёку. Он встал из-за стола, раскинув руки, изображая прыжок. — Но мой арбалет быстрее! Болт вошёл ему под лопатку, и он рухнул, как подкошенный бык! А я ему ещё и второй вдогонку — в затылок, для верности!
Зал взорвался хохотом. Кто-то хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули миски. Кто-то затянул пьяную песню, но осёкся — всем хотелось слушать.
— А ты, Брайтвуд, расскажи про их старосту! — крикнул кто-то из угла. — Говорят, он на тебя с топором кинулся?
Со своего места поднялся лорд Брайтвуд — человек с лисьим лицом и жидкими волосами, прилипшими к потному лбу. Он любил говорить о войне так, будто родился с мечом в руке. И умел рассказывать — с подробностями, смакуя каждую деталь, как гурман смакует редкое блюдо.
— Кинулся, — подтвердил он, и его тонкий голос пролетел над столом, как змейка. — Выскочил из горящего дома — седой, косматый, глаза, как у бешеного пса. В одной руке топор, в другой — младенец. Представляете? Младенец! Думал, мы не выстрелим, если он с ребёнком.
Повисла короткая тишина. Кто-то хмыкнул. Кто-то кашлянул.
— И что же вы? — спросил молодой оруженосец с дальнего конца стола, и его голос прозвучал слишком звонко, слишком невинно.
Брайтвуд усмехнулся. Он обвёл зал взглядом, выдерживая паузу, как опытный актёр перед кульминацией.
— А ничего, — сказал он наконец. — Стрела не разбирает, кого бить. Пробила обоих.
Лианна закрыла глаза. Перед её внутренним взором встала картина: горящий дом, седой старик с младенцем, стрела, летящая в ночь. Она не знала, был ли тот старик оборотнем или человеком, вставшим на защиту соседей. Но для лорда Брайтвуда это не имело значения. «Волчье отродье» — так они называли всех, кто жил в северных землях. Всех, кого её отец приказал уничтожить.
— Выкурили волчье отродье с наших границ, теперь кто выжил из этого гнусного народа – пуст бегут к своему королю в Верхейм. Кстати а кто теперь король Верхейма? Если мы убили нынешнего короля? — повторил с усмешкой граф Корвейский, и его голос, низкий и скрипучий, перекрыл гомон. Он редко говорил на пирах — больше пил и слушал, — но, когда говорил, все замолкали. — Двадцать деревень за три недели. Это не поход, это зачистка. Ещё пара таких рейдов — и северные границы будут чисты.
«Чисты». Слово упало в тишину, как камень в колодец. Лианна смотрела на отца сверху, из своего укрытия, и не узнавала его. Нет, узнавала — слишком хорошо узнавала. Это было лицо человека, который считал себя правым. Который никогда не сомневался в своём праве убивать, потому что убивал «нелюдей». И от этого ей становилось ещё страшнее.
— А кого-нибудь взяли в плен? — спросил всё тот же молодой оруженосец.
Лорд Брайтвуд переглянулся с графом. Отец Лианны кивнул — едва заметно, одними глазами.
— Взяли одного, — ответил он. — Щенка. Мальчишку лет пятнадцати или семнадцати. Прятался в подполе. Мы его вытащили за шкирку. Хотел со спины убить одного из моих людей. Сидит теперь в подземелье. Пусть посидит. Может, пригодится.
Сэр Годрик загоготал:
— Пригодится для чего? На мясо пустим, если голод настанет?
Зал снова взорвался смехом. Но на этот раз Лианна не стала слушать дальше. Сердце её колотилось где-то в горле, и она отступила вглубь галереи, подальше от света факелов, подальше от этого пьяного, безжалостного веселья.
«Щенок. Мальчишка. Сидит в подземелье».
Она знала, что в подземелье давно никого не было — она сама исходила его вдоль и поперёк. Камеры для пленнников пустовали.
Пир продолжался. В зале гремели кубки, трещали кости в очаге, и чей-то хриплый голос затянул старую балладу о победе над нечистью. Лианна больше не слушала. Она уже бежала вниз по лестнице. Ноги сами принесли её к старой двери, обитой ржавым железом, что вела в подвалы.
Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты замшелые стены и скользкие ступени. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, пропитанный запахом сырой земли, плесени и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови. Она шла мимо пустых камер, заглядывая в каждую: ржавые решётки, гнилая солома, кости мелких животных. Никого.
А потом она услышала звук.
Не стон. Не плач. Дыхание — медленное, глубокое, ритмичное. Так дышит зверь, затаившийся в норе. Лианна замерла, прислушиваясь. Звук доносился из последней камеры, той, что в самом конце коридора, где тьма была гуще всего.
Она сделала шаг. Ещё один. Подняла свечу выше.
И увидела его.
Сперва ей показалось, что в углу камеры сидит старик — так неестественно белы были его волосы. Они падали на плечи спутанными прядями, грязными, сбившимися в колтуны, но даже грязь не могла скрыть их странного, нездешнего оттенка — цвета лунного света на свежем снегу, цвета первого инея, что по осени ложится на жухлую траву. Но, приглядевшись, Лианна поняла: это не старик. Это мальчик. Подросток лет пятнадцати, не старше. Худой до прозрачности, с острыми углами плеч и рёбер, проступающими сквозь лохмотья, как грани неогранённого кристалла. Его кожа, там, где её не покрывала грязь, была бледной, почти белой — под стать волосам. И лишь глаза жили. Два голубых огня, горящих в глубине глазниц, — они смотрели на неё не мигая, и в их свете было что-то древнее, пугающее, нечеловеческое.