Истинность отменяется, дракон! (СИ), стр. 61

— Знаете, какая часть мне нравится больше всего?

— Открытое хранение?

— Очевидно.

Освальд тяжело вздохнул.

— Я пятнадцать лет искал эту вещь, а вы уже планируете каталог.

— Потому и нашли не вы.

— Жестоко.

— Зато правда.

Председатель перешёл к следующему вопросу.

— Теперь личный статус госпожи Эсмар.

Я напряглась. Вот этого разговора ждала с первого дня. Он оказался страшнее Реестра. Возможно, потому что речь наконец шла не о системе. Обо мне. Перед Советом лежала копия той самой записи:

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

СТАТУС: МЕРТВА.

Рядом сидела я. По-моему, даже бюрократия должна была оценить красоту ситуации.

— Центральный Реестр сохраняет запись о смерти прежней личности, — сказал председатель. — При этом физически перед нами находится женщина, чей родовой код полностью соответствует Сольвейг Эсмар.

Освальд положил рядом ещё один лист.

— После пробуждения Первой Печати мы наконец увидели источник той записи. Её не вносил человек.

Я повернулась к нему.

— Наконец-то. Тогда кто?

— Никто. Домовая родовая печать Эсмар автоматически передала в Центральный Реестр исчезновение прежнего личного отклика. По старым правилам такое состояние закрывало запись как смерть. Человеческой подписи там никогда не было.

— Значит, прежняя Сольвейг действительно умерла?

— По всем доступным данным — да. Её прежний отклик не восстановился. Тот, что появился позднее в том же теле, система распознаёт как отдельное состояние.

Я медленно выдохнула. Страх, что однажды прежняя хозяйка тела просто вернётся и вытеснит меня, наконец потерял опору.

Флавия заговорила:

— Но это всё равно не доказательство природы души. Реестр не способен её определять — мы уже установили это по техническим схемам.

— Тогда формулирую точно, — сказала я. — Прежняя Сольвейг умерла. Я помню другую жизнь и не являюсь восстановлением её прежней личности. Почему именно я оказалась здесь, Реестр объяснить не может.

Председатель нахмурился.

— Разница существенна?

— Для меня — очень.

— Значит, закон вообще не располагает способом определить происхождение вашей души, — сказал один из советников.

— Тогда как мы можем признать её гражданкой?

Я подняла руку.

— Можно странный вопрос?

Председатель посмотрел обречённо.

— Говорите.

— Чтобы быть гражданкой, обязательно требуется доказать государству устройство собственной души?

В комнате стало тихо.

— Госпожа Эсмар…

— Серьёзно. До моего случая кто-нибудь проходил такую проверку?

— Нет.

— Тогда почему я должна?

Нисса тихо сказала:

— Хороший вопрос.

— Спасибо.

Эрвин не вмешивался. Но я видела, как он смотрит на председателя. Тот пролистал бумаги.

— Потому что существует запись о смерти.

— Отметьте её как запись о прежнем состоянии. Создайте новую.

— Под тем же именем?

Вот здесь я остановилась. Сольвейг Эсмар. Имя женщины, которую я не знала. Имя, которое носила уже больше недели. Имя, под которым отказалась от метки. Спорила с Эрвином. Нашла подделки. Впервые поцеловала человека в другом мире. Можно было попросить новое. Вернуть прежнее — если бы я назвала его.

Но почему-то не хотелось. Не потому, что прежняя жизнь перестала существовать. Она существовала во мне. И всегда будет. Просто имя Сольвейг тоже стало моим — не по праву тела, а по тем решениям, которые я успела принять под ним.

— Да, — сказала я. — Если это возможно.

— Почему?

Я взглянула на Эрвина. Он ничего не подсказал. Только ждал. Правильно.

— Потому что это имя я выбираю оставить.

Председатель помолчал. Потом кивнул секретарю.

— Запишите.

Перо заскользило по бумаге.

— До принятия отдельного закона Совет признаёт Сольвейг Эсмар живой дееспособной гражданкой Империи на основании подтверждённого физического существования, самостоятельной воли и способности нести юридическую ответственность. Происхождение её души не может являться основанием для ограничения прав, поскольку действующее право не устанавливает способа определения природы души ни для одного гражданина.

Я моргнула.

— Всё?

— Что?

— Так просто?

Председатель посмотрел на меня долгим взглядом.

— После последних двух суток я бы не использовал слово «просто».

Справедливо. Секретарь поставил печать. Не магическую. Обычную государственную. И почему-то именно звук печати заставил меня окончательно поверить. Я существовала. Не как ошибка. Не как умершая женщина. Не как чужая душа в спорном теле. Как человек, которому закон наконец решил не объяснять, кто она такая. Я повернула голову.

Эрвин смотрел на меня.

— Поздравляю, — тихо сказал он.

— С чем?

— С официальной жизнью.

— Звучит странно.

— У нас многое звучит странно.

— А вы?

— Что я?

— Поверили?

— В то, что вы существуете?

— В то, что имею право оставить имя.

Эрвин ответил без паузы:

— Это ваше имя, если вы его выбрали.

Вот теперь мне пришлось отвернуться. Потому что после всех красивых государственных формулировок именно эта простая фраза едва не заставила меня расплакаться. А я совершенно не собиралась делать это перед Советом.

Флавия Роэн предстала перед Имперским судом через пять недель. К тому моменту столица успела пережить первую волну скандала, вторую волну обвинений, три комиссии, десятки открытых слушаний и, по словам Ниссы, катастрофический рост посещаемости архива.

— Люди внезапно обнаружили, что государственные документы интересны, — пожаловалась она мне однажды.

— Вы же мечтали об этом.

— Я мечтала, чтобы они читали. А не спрашивали каждые пять минут, где посмотреть брак собственной прабабушки.

— Будьте осторожнее с желаниями.

— Теперь знаю.

Суд над Флавией сделали открытым. Она сама настояла. Огромный зал оказался заполнен почти так же, как Великая церемония, только теперь никто не стоял парами. Флавия сидела одна. Без знаков Палаты. Без цепи. Без трона. Имперский обвинитель перечислял решения, которые она приняла за годы руководства: сохранение закрытых приоритетов, сокрытие первоначальной редакции, перенос Великого Соединения, попытку массового закрепления.

Флавия не отрицала ни одного.

— Вы признаёте, что знали об отсутствии добровольности в современной практике? — спросил судья.

— Да.

— И всё равно продолжали её?

— Да.

— Почему?

Она ответила так же, как когда-то мне:

— Я считала, что резкий отказ от системы создаст угрозу старым защитным структурам Империи.

— Теперь считаете иначе?

Флавия задумалась.

— Теперь считаю, что сама угроза была реальной. Ошибкой было решить, что право определить цену принадлежит мне.

По залу прошёл шёпот. Она продолжила:

— Я не раскаиваюсь в том, что искала способ сохранить защиту Империи. Я отвечаю за то, что ради этого сознательно лишила людей информации, необходимой для свободного решения.

Имперский обвинитель поднялся.

— Подсудимая также передала суду материалы, свидетельствующие о причастности прежних составов Совета.

Несколько человек в первых рядах заметно напряглись. Я посмотрела на Освальда. Он сидел рядом с Ниссой. Перед ними лежали четыре толстые папки. Это была лишь малая часть. Флавия повернула голову в их сторону.

— Система существовала до меня и пережила бы меня, если бы ответственность закончилась моим именем.

Судья кивнул. Разбирательство длилось ещё несколько часов. Приговор оказался менее красивым, чем история любит давать своим злодеям, и потому более правильным. Флавию признали виновной в превышении полномочий, сокрытии сведений, необходимых для свободного волеизъявления, и попытке провести массовое закрепление без действительного согласия сторон. Её лишили должности окончательно и пожизненно запретили занимать пост, позволяющий единолично определять личный статус граждан.