Истинность отменяется, дракон! (СИ), стр. 17

Он провёл большим пальцем по костяшке указательного, будто только сейчас заметил собственную руку.

— Мои родители прошли определение в двадцать пять лет. В один день.

— Они познакомились на церемонии?

— Нет. Их семьи знали друг друга. Отец видел мать на приёмах, мать знала, кто он. Но близки они не были.

Я слушала. Эрвин говорил медленно, будто доставал воспоминания, которыми никогда прежде не требовалось делиться с посторонним человеком.

— Мать рассказывала, что они совершенно не подходили друг другу по характеру. Отец был слишком серьёзным, она считала его невыносимо правильным. Он говорил, что она сначала высказывала мнение, а потом уже решала, стоило ли его высказывать.

— Мне начинает нравиться ваша мать.

Он всё-таки улыбнулся. Слабо, но я заметила.

— Подозревал.

— И Камень объявил их истинными?

— Да.

— Что было потом?

Эрвин некоторое время смотрел на буквы.

— Они спорили несколько месяцев. Потом поженились.

— По любви?

Мой вопрос мог оказаться слишком прямым. Он, однако, ответил:

— Я никогда не сомневался.

И вот теперь в этих четырёх словах было больше, чем во всех рассказах о безошибочности Реестра.

— Тогда не начинайте сомневаться сейчас.

Эрвин поднял голову.

— Перед нами доказательство вмешательства в их союз.

— Перед нами доказательство вмешательства в запись.

— Вы сами сказали, что изменённая запись могла влиять на Камень.

— Могла.

— Значит, их могли назначить друг другу.

— Могли.

— И вы предлагаете считать это неважным?

— Нет. Я предлагаю не отдавать неизвестному человеку ещё и ту часть жизни ваших родителей, которую он не контролировал.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я повернула книгу к себе, хотя смотреть на запись мне уже не требовалось.

— Допустим, кто-то заранее решил, что Рудольф Кастен должен стать истинным Аделии Норвен. Допустим даже, он заставил Реестр показать такой результат. Это объясняет церемонию. Возможно, объясняет первую встречу в новом качестве и то, почему они вообще решили попробовать быть вместе.

— Но?

— Но никакая запись не прожила за них последующие годы.

Эрвин молчал.

— Если они действительно любили друг друга, — продолжила я, — подделка не превращает эту любовь в подделку. Она ставит под сомнение начало. Это страшно, особенно когда на этом начале построена семейная история. Но всё, что произошло потом, принадлежит им.

Он смотрел на меня очень внимательно. Я почувствовала неловкость.

— По крайней мере, я так думаю.

— Вы сейчас защищаете истинность?

— Нет. Ваших родителей.

Эрвин отвёл взгляд. Мне показалось, что именно эта фраза задела его сильнее всего.

— Отец всегда говорил, что Реестр оказался умнее их обоих.

— В каком смысле?

— Они не выбрали бы друг друга сами.

— Может быть.

— Мать спорила с ним. Говорила, что он слишком много приписывает Камню.

— Вот видите. Я определённо начинаю любить эту женщину.

Теперь улыбка появилась быстрее. Эрвин посмотрел на меня уже немного иначе.

— Она говорила, что Камень мог познакомить их заново, но ухаживать за ней ему всё равно пришлось самостоятельно.

— Мудрая женщина.

— Отец утверждал, что это была самая дорогая часть истинности.

Я рассмеялась.

— Теперь мне начинает нравиться и ваш отец.

Эрвин тоже тихо рассмеялся. Звук был коротким, но напряжение в его плечах немного ослабло. Я вдруг почувствовала облегчение, совершенно несоразмерное нашему знакомству. Мне хотелось, чтобы ему стало легче. Это открытие оказалось опаснее магической метки. Метка хотя бы светилась и давала возможность рассмотреть собственную структуру. Здесь никакой просмотровой пластиной не воспользуешься.

Эрвин снова провёл взглядом по книге.

— Я вырос на их истории.

Я не перебивала.

— Когда дети спрашивали, почему истинность считается безошибочной, взрослые рассказывали о парах вроде моих родителей. О людях, которые сами никогда не выбрали бы друг друга, но Реестр увидел то, чего они ещё не понимали.

— Получается удобная история.

— Очень.

— Особенно для системы, которой выгодно, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Он посмотрел на меня.

— Именно это я сейчас и думаю.

В его голосе появилась горечь. Не направленная на меня. Скорее на самого себя.

— Всего несколько часов назад я объяснял вам, что Реестр действует больше тысячи лет.

— Помню.

— Я был уверен, что это аргумент.

— А я была ужасно неудобной женщиной.

— Были.

— Спасибо.

— Вы всё ещё ужасно неудобная.

— Вот теперь лучше.

Он опустил взгляд на пустое запястье.

— Я действительно думал, что вы просто не понимаете систему.

— Я и сейчас её не понимаю.

— Но именно поэтому увидели то, что мы перестали замечать.

Я не ответила. Эрвин продолжил:

— В моём мире истинность не обсуждают. Можно быть недовольным человеком, которого она выбрала. Можно злиться на обстоятельства. Можно годами сопротивляться собственным чувствам. Но никому не приходит в голову спрашивать, правильный ли сам результат.

— Потому что вам говорили, что он не может быть неправильным.

— Да.

— Удобная конструкция.

— Вы уже говорили.

— Она становится только удобнее.

Он посмотрел на страницу родителей.

— Если это действительно было сделано намеренно, кто-то вмешался в их жизни ещё до церемонии.

— Да.

— И они умерли бы, так и не узнав?

Слово прозвучало неожиданно. Я взглянула на него. Значит, родителей уже не было. Эрвин, кажется, только после собственной фразы понял, что рассказал мне это. Я не стала уточнять обстоятельства.

— Возможно.

— Мать всю жизнь была уверена, что встретила человека, которого ей предназначила древняя магия.

— Она встретила человека, которого полюбила.

— Вы снова разделяете одно и другое.

— Потому что теперь мы обязаны.

Он замолчал. Я заметила, что его ладонь лежит рядом с книгой, пальцы чуть напряжены. Не раздумывая, положила руку сверху. И только после этого поняла, что сделала. Эрвин тоже. Мы оба посмотрели на наши руки. На этот раз никакого Реестра рядом не было. Ни Камня. Ни метки.

Никто не объявлял, что прикосновение что-то означает. Я могла убрать руку. Почему-то не убрала. Эрвин медленно повернул ладонь и сжал мои пальцы. Очень легко. Если бы захотела освободиться, одного движения было бы достаточно. И, возможно, поэтому я осталась.

— Спасибо, — сказал он.

Я подняла глаза.

— За что?

— За то, что не сказали, будто это ничего не меняет.

— Это меняет очень многое.

— Знаю.

— Но не всё.

Он кивнул. Вот и весь разговор. Без обещаний. Без красивых признаний. И всё же, когда в конце прохода появились шаги Ниссы, я почему-то не сразу убрала руку. Эрвин отпустил первым. Не резко. Просто вовремя. Нисса вошла с двумя папками и, к её чести, посмотрела только на книгу.

— Я кое-что нашла.

— Вы всегда так начинаете с хороших новостей? — спросила я.

— Хороших сегодня не было.

Она положила первую папку на стол.

— Это послесоюзная ведомость Кастенов.

Эрвин снова стал собранным.

—И?

— В ней есть ссылка на закрытое приложение.

— Что за приложение?

— Не указано.

— Можно открыть?

Нисса поджала губы.

— Потом поговорим. Сначала второе.

Она положила рядом другую папку.

— Я проверила четыре номера, которые не вошли в найденные нами двадцать три карточки.

— Две записи были закрыты из-за смерти участников, — напомнила я. — Ещё две вообще отсутствовали.

— Верно.

— Нашли?

— Не карточки.

Нисса достала четыре тонких листа.

— Я полезла в контрольный указатель преобразований. Он ведётся отдельно от основного фонда и нужен архивистам, чтобы понимать, куда перемещались документы после реформ.