Водяной 4 (СИ), стр. 48

Он открыл рот, словно собираясь закричать, но вместо крика вырвался лишь сноп искр и чёрного дыма.

Однако огонь — мощная стихия и через несколько мгновений пламя охватило его, тело мертвеца опало обратно на горящие брёвна в ковше.

Он горел, горел. Работа крематория сложна, в том числе и потому, что человеку хватит ста градусов, чтобы помереть. Даже и меньше. А вот труп разрушается при тысяче ста. Сосна при горении выдаёт всего семьсот градусов, но кроме бензина, у нас была ещё и магия.

Василиса потянулась к огню магией и оранжевые сполохи пламени дополнились зелёным мерцанием.

— Огонь — величественный инструмент разрушения, — тихо проговорил я, скорее для Руслана, чем для себя. — Он пожирает плоть, уничтожая телесную оболочку. Да, мёртвого нельзя убить, но огонь способен превратить его в кучку пепла или груду хрупких костей, лишив целостности и, тем самым, завершив его существование.

Леший стоял рядом, упирая руки в бока. Его лицо в отсветах пламени казалось вырезанным из ствола дерева — морщины глубокие, как трещины в коре.

— Ладно, молодёжь. Досматривайте своё шоу, — проворчал он, отворачиваясь от пламени. — Я пошёл телевизор смотреть. Там сериал, в котором никого не жгут.

Он шагнул в темноту, но через пару шагов остановился и бросил через плечо:

— Ты, Вадим, залей потом всё это. Тщательно залей. Чтобы ни уголька не тлело. А то у моего начальства будут вопросы. А я не люблю вопросы. Я люблю тишину.

— Залью, дядя Миша, — пообещал я. — Будет мокро и чисто, как на дне морском.

Снег обладает удивительным свойством стирать следы. Он ложится белым покрывалом на любую поверхность, заполняет собой неровности и вот уже нет никаких пятен и улик, а только чистый лист.

Если бы люди обладали такой же способностью очищать прошлое, как снег, психологи были бы не нужны.

Я стоял у ржавого проволочного забора на границе заброшенной ботанической станции и лениво рассматривал заросли, которые так приглянулись Ядвиге.

Озябшими руками достал телефон. Экран мигнул, показывая время. Час дня. Борис Сергеевич опаздывал. Люди, считающие себя хозяевами жизни, очень часто опаздывают, резонно полагая, что их в любом случае будут ждать.

Только в половину второго на горизонте появился чёрный «Гелендваген». Ехал он медленно, путь по замёрзшему полю давался ему труднее, чем моему УАЗу.

…

Борис Сергеевич выбрался из тёплого салона, запахнул пальто и презрительно сощурился.

— Ты меня прости, Вадим, — начал он, даже не поздоровавшись. В его голосе звучала начальственная нотка. — Но тебе придётся объясниться. Я человек занятой. У меня встречи, стройки, суды. А ты без всяких пояснений гоняешь меня в такую даль, в эту глушь…

Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, озадаченно всматриваясь в непроходимые дебри, расположенные за ржавой колючей проволокой.

Я смотрел на него и думал о том, как забавно устроен мир. Человек имеет власть и деньги, всячески важный и уверенный в себе. А потом — раз! И он влип в ситуацию, где все его возможности ровно ничего не стоят. Ты за столом в казино и у тебя ни одной фишки. Впрочем, ему повезло больше, у него есть я.

— Раз позвал, значит, было нужно. Причём нужно это всё больше Вам, Борис Сергеевич, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо и сердито. — Я решаю Ваши проблемы и даже почти решил.

— Почти? — он прищурился.

— Пожилую женщину, которая наложила проклятие, я нашёл. Пообщался. Узнал, чего она хочет за то, чтобы всё возвернуть обратно. И скажу честно, это был… непростой разговор.

Борис Сергеевич нервно похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка и облачко сизого дыма поплыло в мою сторону.

Я инстинктивно сделал шаг влево, вставая с подветренной стороны. Мне никогда не нравился табачный дым. А после вчерашнего смога при кремации мне вообще какое-то время любой дым неприятен. К тому же, по моим субъективным ощущениям, последние годы сигареты стали пахнуть хуже, неприятнее.

— Ну и чего эта старая грымза хочет? — спросил он, глубоко затягиваясь. — Туристическую путёвку на Лазурный берег Франции? Лечение в Израиле?

Я полез в карман куртки и достал сложенный вчетверо листок бумаги. На нем были выписаны кадастровые номера и длинные цифры координат. Лист слегка трепетал на ветру.

— Ядвига Дорофеевна хочет вот этот дом и участок вокруг него, — я протянул ему листок. — Координаты у Вас уже есть в сообщении в мессенджере. А это дубликат с номерами.

Он взял бумажку двумя пальцами, словно это была дохлая лягушка, и поднёс к глазам.

— Что? — его брови поползли вверх, собирая на лбу морщины. — Вот этот курятник в максимально глухом месте? Этот дом из фильма ужасов?

Он сунул листок в карман и развернулся в сторону ботанической станции.

Описывая его нелестными эпитетами, он был прав, здание, которым не пользовались больше тридцати лет, выглядело непрезентабельно, ладно хоть окна сохранились, и крыша не ввалилась, а в остальном — рухлядь.

— Она сумасшедшая у тебя? — Борис Сергеевич попытался рассмеяться, но смех вышел резким и коротким. — Вадим, ты хоть понимаешь, что мы ей официально, без всяких фокусов, предлагали шикарную двухкомнатную квартиру в нашем ЖК «Солнечный», во второй очереди. Корпус уже построен, ведётся отделка. Квартира видовая, комнаты изолированные. В Краснодаре! Живи — не хочу. Это для собственного проживания недвижимость хорошая, и деньги, если продать, весьма немалые. А здесь что? Руины времён царя Гороха⁈

— Она хочет этот дом, — ответил я, разом обрывая его рассуждения.

Ветер стих, словно прислушиваясь к условиям сделки.

— Борис Сергеевич. Этот дом и участок. Без доплат. Без торга. Без разговоров. Вы передаете права собственности ей, она снимает проклятие. Условия сделки таковы.

Борис Сергеевич отшвырнул окурок в снег. Огонек зашипел и погас, оставив крошечную чёрную точку на безупречном белом полотне.

— Не уверен, что Вы согласитесь, — продолжил я, наблюдая за тем, как умирает этот огонёк. — Но иных вариантов договориться нет. Понятно, что это расходы. В том числе не денежные.

Отец Ярослава потёр переносицу. Я видел, как в его голове работает калькулятор, который считает размеры убытков.

— Вадим… — он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть российской бюрократии. — Деньги я умею зарабатывать. Деньги — это ресурс, причём расходный. А вот сам дом как предмет покупки… Наверняка проблемный. Ты хоть понимаешь, чьё это?

Он ткнул пальцем в сторону таблички.

— Судя по тому, что там написано, это федеральная собственность. Или МинОбрНауки края, или какого-нибудь мутного НИИ растениеводства, который закрылся ещё при Ельцине, но на чьём-то балансе висит. Как ты прикажешь мне искать собственника? Да и земля сельхозназначения. К гадалке не ходи.

Он начал ходить взад-вперёд, утаптывая снег дорогими ботинками и взмахивая руками.

— Это всё очень сложно, Вадим. Ты не представляешь, сколько там согласований. Перевод земли, аукционы, взятки, подписи чиновников… Это время, силы. Может, она возьмёт деньгами, а?

Я покачал головой. Мне было даже немного жаль его. Он пытался применить логику рынка там, где такие правила уже не работали.

Богатыри не пытались подкупить Горыныча, Соловей-разбойник не участвовал в тендере, а Леший не заключал договоры на вырубку леса.

— Я не хочу на Вас давить, Борис Сергеевич, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Не хочу бросаться фразами из второсортных гангстерских фильмов, что «это Ваши проблемы». Но… Вы знаете, что происходит. Решать Вам, конечно. Я сейчас дошёл до такой точки, после которой уже не могу ничего сделать сам. Тут Ваш выбор и Ваш «подвиг» во имя сына.

Он замер. Упоминание сына подействовало отрезвляюще. Вся его деловая спесь, мысли про переговоры, контракты, инвестиции и совещания вместе с лоском успешного человека мгновенно слетели, оставив только простого мужчину, отца, который готов всё, что угодно, сделать для сына.