Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 54

Кадоган поднял глаза от записей.

— При таком развитии возникает другая проблема, премьер-министр, потому что чем больше немецких войск мы оттянем на юг, тем быстрее русские пойдут через Польшу.

Черчилль недовольно нахмурился, словно карта внезапно позволила себе возразить хозяину комнаты.

— Тогда хотя бы мы тоже будем двигаться, Александр, а не стоять на берегу Ла-Манша и считать советские километры.

Разговор ненадолго остановился, пока служащий за дверью по вызову принёс свежий чай, сменил пепельницу и исчез настолько быстро, что четверо мужчин почти не обратили на него внимания. Когда дверь снова закрылась, Галифакс первым вернулся к вариантам, которые до этого лежали на столе только в виде нескольких коротких записок.

— Существует ещё Япония, хотя я заранее не уверен, что этот вариант заслуживает обсуждения. Если каким-либо образом заставить Токио поверить, что Россия собирается воспользоваться их трудностями на Тихом океане, японцам придётся хотя бы усилить Квантунскую армию, а в лучшем случае русские сами перебросят часть сил на восток.

Иден покачал головой практически сразу.

— Одно дело заставить японцев нервничать, и совсем другое заставить их начать ещё одну войну, когда они уже имеют в противниках Соединённые Штаты, Китай и нас. После Халхин-Гола они прекрасно помнят цену северного направления, а теперь видят ещё и то, что стало с германской армией.

— Американские оценки говорят приблизительно то же самое, — подтвердил Галифакс. — Токио сейчас хочет спокойной советской границы почти так же сильно, как Москва, потому что японцам совершенно не нужен новый фронт через всю Маньчжурию. Если начать подбрасывать им слишком очевидные сведения о советских приготовлениях, они скорее решат, что англичане пытаются заставить Японию решить чужую проблему.

Черчилль недовольно затянулся сигарой.

— Значит, японцы внезапно обнаружили здравый смысл именно тогда, когда он нам совершенно не нужен.

— Здравого смысла у них хватило не настолько, чтобы не начать войну с Соединёнными Штатами, но повторять подобный успех одновременно против России они, вероятно, не захотят, — заметил Кадоган, закрывая страницу с японским вариантом. — Мы можем поддерживать у Москвы необходимость держать некоторую страховку на Дальнем Востоке, но рассчитывать на настоящее японское наступление я бы не стал.

— Тогда остаются сами немцы, — произнёс Черчилль после небольшой паузы, и в комнате впервые за весь разговор стало действительно тихо.

Иден медленно поднял голову, а Галифакс переставил чашку так осторожно, будто именно движение фарфора позволяло выиграть несколько секунд для размышления.

— Если под этим вы подразумеваете отдельный мир, Уинстон, то я сразу скажу, что сейчас это почти наверняка закончится политической катастрофой, даже если оставить в стороне договорённости с русскими. Рузвельт публично связал себя с безоговорочной капитуляцией, Сталин воспримет любые тайные переговоры как доказательство всех своих подозрений, а германские генералы после первого намёка попытаются использовать нас против Москвы, ничего не предлагая взамен.

— Я не говорил о мире с Гитлером, потому что переговоры с этим человеком имеют примерно такую же ценность, как контракт с крокодилом относительно того, кого он будет есть после обеда. Но Германия не состоит из одного Гитлера, и исчезновение Канариса показывает, что даже наверху находятся люди, уже думающие о собственной шкуре значительно больше, чем о тысячелетнем рейхе.

Кадоган очень медленно положил карандаш на стол.

— Канарис действительно исчез настолько удачно, что германская версия несчастного случая выглядит почти издевательством, однако мы до сих пор не знаем, где он находится.

— Если русские не совсем разучились пользоваться подарками, адмирал сейчас сидит где-нибудь под Москвой и рассказывает им устройство собственного ведомства, — ответил Черчилль. — И если один Канарис решил, что война закончится плохо, через несколько месяцев подобная мысль может прийти ещё к десятку генералов.

Галифакс задумчиво потер переносицу.

— Канал к армейской оппозиции можно держать открытым через Швецию, Португалию или Швейцарию, однако вопрос заключается в том, что именно мы им скажем. Если пообещаем более мягкие условия за продолжение войны против России, это уже будет отдельная сделка, которую невозможно будет объяснить союзникам никакой дипломатией.

— А если ничего не обещать, но дать понять, что Германия без Гитлера и Германия с Гитлером не обязательно являются для нас одной и той же политической силой? — спросил Черчилль. — Мы не обязаны подписывать договор завтра утром, однако знать, кто способен взять власть, какие части ему подчинятся и готов ли он прекратить войну на Западе, совершенно не помешает.

Иден несколько секунд смотрел на премьер-министра, прежде чем ответить, причём голос его оставался совершенно спокойным.

— Узнавать можно всё, что угодно, если люди, которые задают вопросы, не получают полномочий обещать что-либо от имени правительства. Но я категорически против формулы, при которой немцам предлагается открыть нам Запад и продолжать войну на Востоке, потому что после подобного предложения союз с Советским Союзом закончится в тот же день, когда Сталин получит первое доказательство.

— Поэтому доказательств быть не должно, — негромко заметил Черчилль.

— Поэтому предложения не должно быть, Уинстон, поскольку начинать государственную политику с надежды, что союзник никогда о ней не узнает, обычно заканчивается значительно хуже, чем кажется в курительной комнате.

Черчилль посмотрел на него сердито, но почти сразу усмехнулся, признавая право министра иностранных дел хотя бы время от времени напоминать премьеру о существовании дипломатии.

Галифакс вмешался прежде, чем спор успел перерасти в привычную пикировку.

— Я думаю, Энтони прав в главном, но возможность разговора всё равно следует подготовить. Сегодня германскому генералу нельзя обещать ничего, кроме того, что человек, способный убрать Гитлера и остановить войну, будет выслушан. Через полгода положение может измениться, и тогда уже нам понадобится не искать посредника по всей Европе, а просто открыть существующую дверь.

Кадоган снова взял карандаш.

— В таком виде это можно сделать, причём официально Форин-офис вообще не должен иметь собственного канала, пока не станет понятно, кто находится на другом конце. Первое прощупывание лучше вести через людей, способных при необходимости оказаться частными лицами, проявившими излишнее любопытство.

— Именно поэтому дипломатия была придумана раньше телефона, — довольно заметил Черчилль, снова устраиваясь в кресле. — Тогда этот вопрос оставляем вам с Энтони, а Галифакс после возвращения в Вашингтон попробует понять, насколько далеко американцы уже смотрят за германскую капитуляцию, не спрашивая их об этом непосредственно.

Лорд Галифакс слегка приподнял брови.

— Это означает, что я должен выяснить мнение президента о будущей войне с Россией таким образом, чтобы президент не заметил ни вопроса, ни собственного ответа?

— Именно поэтому ваше правительство платит вам жалованье посла, Эдвард, хотя подозреваю, что в Вашингтоне вы считали свою службу значительно более простой.

Смех получился коротким, но немного разрядил комнату, после чего Черчилль потребовал вернуть карту и снова провёл пальцем от советской границы к Центральной Европе.

— Мне ещё нужен совершенно отдельный расчёт, причём пока без названия и без обычной толпы штабистов. Не план войны и не план нападения, а простая арифметика того, что будет представлять собой Европа в день капитуляции Германии, если русские сохранят нынешний темп.

Кадоган посмотрел на него внимательнее.

— Военная арифметика находится несколько за пределами Форин-офиса, поэтому без начальников штабов такой документ всё равно не получится.

— Начальники штабов получат свою часть, когда мы решим, как сформулировать вопрос, потому что я не хочу через неделю обнаружить папку под названием «Война против России» на столе у человека, который совершенно правильно решит, что премьер-министр сошёл с ума. Мне необходимо знать, сколько дивизий останется у нас, сколько у американцев, сколько будет у русских, где они окажутся и что произойдёт, если после германской капитуляции Сталин внезапно решит, что его представление о Польше, Германии и Балканах обсуждению не подлежит.